Река жизни

К этой истории стоило бы приступить с той ночи, когда я тащил труп незнакомого писателя по пустому торговому центру, однако началось всё с более невинных вещей. Просто однажды я дописал гениальный роман и послал его в издательство с очень дурной репутацией. Вопреки моим опасениям, редактор позвонил уже на следующий день и, презрительно улыбаясь с экрана визора, взял меня в дело.

Из хорошего об этом притоне можно сказать только одно: они публикуют без правок. Редактор вообще не заморачивается насчёт языка, логики событий и оригинальности писательского замысла. Есть только одно условие: писатель должен повторить поступки своих героев. В реальности. Потому что мы живём в эпоху гальвареализма, когда людям всё равно, что читать, лишь бы это было написано кровью. Звучит глупо, но посмотрите на тиражи тех, кто пролез сквозь игольное ушко Издательства!

В прологе Джор, ронин киберпанковой Японии недавнего прошлого, тащит труп мужчины по торговому центру. Плёвое дело для крепкого мужика, а Джор в самом деле недюжинной силы парень, ещё и с силовыми имплантантами. Вот только я — не крепкий мужик. И до сего дня понятия не имел, как тяжело тащить покойника.

Издательство выдернуло меня в три часа ночи. Подходящий трупак, сказала девочка. Флаер вылетел, собирайтесь. Подробности узнаю в дороге: какой-то идиот решил написать альтернативную биографию Гарри Гудини, но утонул в сундуке где-то между третьей и четвёртой главой. Его труп до сих пор воняет рекой.

Самое тяжёлое в переноске трупа не вес, а полная расслабленность мертвеца. Только когда пытаешься оторвать жмура от пола, по-настоящему понимаешь смысл болтовни про восемьдесят процентов воды в человеческом теле. Руки-ноги постоянно выскальзывают из рук, тело гуттаперчевое. К тому же внутри утопленника до сих пор булькает вода, иногда выплескиваясь сквозь полуоткрытый рот.

Наверное, было бы легче волочить покойника после наступления трупного окоченения, но в том-то и дело, что я должен управиться, пока труп свеженький. Так написано в тексте. В будущем я десять раз подумаю, прежде чем напихаю в историю ненужных подробностей, но пока — поднимай жмурика, дружок, он набит твоими будущими гонорарами!

В конце концов я вспоминаю какой-то старый фильм, обхватываю тело за подмышки и волочу коллегу, пятясь задом к выходу. Чувствую себя маленьким пони, которого запрягли тащить заглохший автомобиль. Вокруг темно, мы в обесточенном торговом центре, который издательство арендовало целиком, обеспечив полное соответствие тексту. Повсюду замерли роботы-уборщики со встроенными станнерами и замаскированные под вендинговые машины 3D-сканеры посетителей.

История Джора случилась за двадцать лет до наших дней, когда все эти техноштучки только входили в обиход. Точнее, их тогда принялись спешно вводить, чтобы справиться с новыми бедами нашей цивилизации. В те годы мир трясло от великих потрясений, а религиозные фанатики то и дело подрывали многолюдные места.

Одно из самых ярких детских воспоминаний у меня связано именно с этим. Мы пошли с мамой в торговый центр. Выходной, куча людей. У меня в руках сливочное мороженое. Из молока, не какое-то там порошковое дерьмо, два шарика абсолютного объедения. Мама держала меня за руку, папы с нами не было. Уже тогда в выходные у него находилось сто пятьдесят важных дел за пределами нашего маленького мирка.

В новостях потом писали, что террорист — религиозный псих из далёкой страны — что-то кричал перед подрывом. Не помню. Запомнились громкий хлопок, и крики испуганных людей. Терроризм работает так, что рёв толпы всегда громче взрыва, а ещё испуганные люди бегут, не разбирая дороги, и нас с мамой тоже подхватила и понесла человеческая волна. И если бы мы не вырвались, и не забились в проём между банкоматом и продающей жевательную резинку машиной, нас бы затоптали, как затоптали десятки других.

Сильный удар выдёргивает из воспоминаний — это я влетаю спиной в обесточенный автомат и от неожиданности роняю мертвеца на пол. Поднимаю, тащу снова. Хоть бы спину не сорвать, в моём возрасте да с моим суточным режимом можно и грыжу заработать. Яркая вспышка боли, рука немеет — теперь я въехал локтём в стойку с рекламными буклетами. Красочные бумажки разлетаются во все стороны и растворяются во тьме.

Волоку дальше, словно запряжённый в корабль бурлак на Волге. Сквозь окна проникает немного лунного света, чего достаточно, чтобы разглядеть мертвеца и общие очертания предметов.

Бледное лицо мёртвого коллеги походит на отражение Луны в пыльном стекле. Его голова то и дело запрокидывается, и приходится останавливаться чтобы пихнуть её в затылок. Не хочу глазеть на припухшие щёки, щегольские усики и полуприкрытые глаза. Особенно глаза — он словно подсматривает за мной с того света.

Вообще, для большей достоверности мне следовало обыскать труп, нащупать вшитый в плоть накопитель данных, и вырезать. Но Издательство решило не углубляться в такие подробности. Очень кстати: меня бы наверняка вывернуло от таких упражнений. Да и жалко мужика, действительно жалко. Как и я, он пытался войти в реку дважды, ловя за хвост собственную фантазию. Пусть уж хотя бы в смерти найдёт покой.

Во что же я ввязался? Ведь это только пролог, а к финалу мне предстоит такой цирковой номер, что… Остаётся утешаться лишь тем, что скоро я стану настоящим писателем. Интересно только, какая часть гонорара уйдёт на оплату услуг хирурга и психоаналитика?

***
Первая глава. Джор угоняет древний автомобиль, без автопилота и антиугона. Затем выслеживает известного физика-ядерщика, который не только слишком много знает, но и слишком много хочет от мироздания. Слежка проваливается, зато удаётся подкатить к ассистентке учёного. Так устроен мир: где-то находим, где-то теряем. Джору нужно быть благодарным хотя бы за то, что профессор нанял в помощницы горячую цыпочку Рэю, а не какого-нибудь ботана.

И вот ещё штука, которая наверняка вам знакома. Я дописал роман. Поставил точку. Добавил пафосное «конец». И через какое-то время понял, что больше не чувствую текст. Некогда живое полотно превратилось в бессмысленное нагромождение букв, вызывающее приступы мигрени при попытке перечитать хотя бы первую страницу. Вы заметили, что я чаще использую слово «текст» чаще, чем «роман»?

Такая же ботва и с героем. Отчаянный авантюрист Джор, живущий на стыке двух технологических укладов, любящий старый понятный мир, но не упускающий возможности подставить паруса под ветра перемен, стал для меня совсем чужим.

И вот я сижу за рулём допотопного бензинового драндулета и не знаю, как его завести без ключа. Не представляю, как в такой ситуации думал и действовал бы сам Джор. Раньше хорошо представлял, и текст — семнадцать авторских листов, между прочим — струился из-под пальцев со скоростью городского монорельса. А сейчас ничего не чувствую.

В старых кинофильмах это выглядит просто. Лупишь кулаком куда-то под руль, и от первого же удара из разбитого торпедо вываливается электронная требуха. Достаточно замкнуть наугад пару проводов-кишочек, и мотор заводится. Святая наивность!

Я рассадил правую руку в кровь, а провода всё не вываливаются. Панель, которая их прикрывает, треснула, но по-прежнему защищает потроха автомобиля. Наверное, надо было не выделываться и чем-то поддеть заслонку. Или стоило получше разобраться в вопросе и выбрать такую марку авто, где доступ к проводам проще.

Может просто ударить коленом? Ну-ка, ну-ка… Аргх, больно! Трещина стала больше или мне только кажется? К чёрту понты, надо поддеть чем-нибудь, пока у меня ещё остались целые места на теле. Нахожу в бардачке отвёртку, пробую — поддаётся! Дальше с проводами начинается целая наука, но я ещё дома посмотрел видео с угонами на YouTube и научился различать стартер и фары.

Шутники из Издательства подсунули машину с механической коробкой передач, поэтому когда я наконец побеждаю пластик, обильно окропив победу собственной кровью, то надолго залипаю в смартфон, пытаясь найти в пыльных уголках Интернета хоть какие-нибудь инструкции о том, что делать с третьей педалью, и зачем этот странный рычаг под правой рукой. Нахожу, но всё равно глохну на старте. Пробую ещё. Машина прыгает вперёд, вдавливая меня в кресло и почти сразу же бросая на руль. Чуть язык не откусил, ну что ж такое-то! Паника подбирается, но я справляюсь. В конце-концов, я не связанный в сундуке под водой. Разберусь. Пристёгиваюсь-завожусь-глохну-завожусь. В скрежете сцепления мне чудится ржание загнанной лошади.

В наши дни угоны автомобилей — удел хакеров. Удалённо ломается автопилот, отключается сигнализация и машина тихонько и, главное, сама, отправляется в логово злоумышленников. Там ей стирают память, перекрашивают и перепродают. Уже во времена Джора обычные автоугонщики были вымирающим видом, почему мне и понадобилось описывать рухлядь на колёсах, доживающую свой век. Ведь именно у таких машин есть преимущество: город слеп против них. Ни трекинговых систем, ни возможности перехвата управления. Идеальный помощник для преступника.

Поэтому их, в конце-концов, и запретили.

Всё это время в двухстах метрах от меня мнётся ещё один писака, чей герой-каратист перепрыгнул едущий на него автомобиль. Меня попросили наехать на прыгуна-литератора на скорости пятьдесят километров в час. Я согласился.

Мотор гудит, и это значит, что моя личная задача выполнена. Глава засчитана! Осталось помочь коллеге: моргаю ему дальним светом. Тот машет рукой, мол готов. Направляю тачку и выжимаю условленный полтинник. Писатель собирается, подпрыгивает и — нет, идиот, что ты делаешь! — влетает головой в лобовое стекло. Хорошо, на пассажирское место — на сегодня с меня травм хватит. Однако беда-беда, парня, кажется, придётся везти в госпиталь и хорошо, если его дебютная повесть не станет последней. В салоне кровь. Много.

О, нет-нет-нет! Я опять заглох!

***
Моя любимая вторая глава. Секс втроём! Джор и две горячие цыпочки. В одну из них, ассистентку учёного Рэю, он потом влюбится и… Впрочем, это пока неважно, сегодня у нас праздник плоти.

Забавно, как раньше воспринимались совершенно обычные для нас вещи. Двадцать лет назад классический институт семьи, уж поверьте моим детским воспоминаниям, трещал по швам, но ещё сопротивлялся реке времени. Миллионы людей обоего пола искренне пытались вернуться в старые добрые времена церкви, кухни и кровати. Спотыкались, падали, клеили разбитые чашки и пытались вновь.

Поэтому то, что сейчас воспринимается как приятное завершение вечера, тогда было чем-то ярким, запретным и незабываемым. Этаким лучом свободы в царстве гендерных стереотипов.

— Хи-хи-хи!
— Что? Что-то не так?
— О-хо-хо!
— Ну… Ну уж извините, что не как у коня!
— Хи-хи-хи!
— О-хо-хо!
— Девочки! Я так не могу сосредоточиться!
— Хи-хи-хи!
— Сейчас-сейчас, я…
— О-хо-хо!
— Подождите! Куда вы?!
— Хи-хи-хи!
— О-хо-хо!

***
Третья глава очень простая, много проще второй. Украденные секреты проданы, но Рэю внезапно похищают, а Джор получает тумаков от начальника службы безопасности лаборатории профессора.

Я, пусть и с некоторым трудом, но сдал нормативы по бегу, убегая от сторожевого дрона. Прошёл тест на адекватную тому времени компьютерную грамотность, запустив несколько программ на старом квантовом компьютере. Теперь нужно всего лишь пропустить пару подач в лицо, и можно ехать к дантисту на рентген.

Думаю, я легко справлюсь…

…где он? Где?! Дайте его сюда!!! Только что был спереди, и я почти его достал. Наша кожа даже соприкоснулась ненадолго и если бы вектор движения был немного иным… Но теперь глаз оплыл, всё справа размыто. С-срань! Надо было не лениться в спортзале, тягать железо, месить грушу. Но какого, блин! Этот пацан легче меня, я бы вынес его с одной плюхи!

Если бы попал.

Адреналин несётся по венам, в ушах грохочет пульс. Защищаться нельзя, но не защищаться тоже нельзя. Что делать?!

Всё, что попадает в поле зрения левого глаза, невероятно чёткое, как в виртуальных играх. Время распадается на медленную вальяжную реку и её безумный скоростной приток, отчего каждая секунда растягивается в вечность и в то же время несётся вперёд, как гоночный болид.

Мы дерёмся в одном из огромных помещений старого завода, который принадлежит Издательству. В одном корпусе тир, в другом какая-то акробатическая хрень. А здесь — площадка для боёв без правил. Пустая, по большей части, и скверно освещённая.

Держать противника в поле зрения и одновременно пытаться найти что-нибудь, что поможет отбиться, тяжело. Отвлёкшись на станки под стеной (дохлый номер, их не поднять, из них ничего не вытащить и не отломать), пропускаю удар под коленку. Ах ты, сволочь!

Теперь я ещё и хромаю.

Надо заметить, я не слишком конфликтный человек. Мама учила, что честный компромисс лучше вырванной победы, так как позволяет нащупать взаимовыгодную стратегию. Ну, знаете, старый добрый Джон Нэш и поиск равновесия в его теории игр — мама верила, что для пущей убедительности мораль должна быть подкреплена формулами. Но что-то глубоко во мне никогда не соглашалось с этим, предпочитая Нэшу Дарвина. И сейчас голос боевитого старикана Чарльза набатом гремит в расколоченной башке.

Правая скула немеет, мир вокруг плавно опускается в темноту. В ушах звенит. Руки нащупывают шершавый бетонный пол. Что? Откуда? Я… Я должен проиграть, но… не так. Я же не слюнтяй какой-нибудь, я… кто я? Чёрт, Джор, это твоя работа, но ты сбежал от меня, бросил меня одного. Почему ты всегда уходишь, Джор? Джор?

«В этом городе шло четыре дождя сразу. Затяжной ледяной душ с небес за окном. Шампанское в потолок. Кровь из вскрытого горла. И денежный дождь, орошающий мой банковский счёт».

Пафосное дерьмо! А ведь я начал роман именно с этих строк. Что я пишу, зачем мне весь этот литературный навоз?

Кажется, я пропустил ещё удар. Ничего не вижу, лицо онемело, будто я уже на операции у дантиста, а не только работаю над увеличением счёта за лечение. Шершавый бетон так близко, что я чувствую его солёный запах. Или это пахнет кровь? Я устал. Набираю полные лёгкие бетонной пыли и с облегчением отключаюсь.

***
В четвёртой главе помятый Джор пьёт прямо с утра, почти ничего не ест. Ходит, разговаривает с людьми, ищет Рэю, ищет себя. Вечером убивает в баре мужчину, когда тот сам тянется за пушкой. Будни авантюриста, ничего особенного.

В те годы я был ещё ребёнком, и помню это время обрывками, как фон собственных домашних драм. Многие остались без работы, и радость от высокотехнологических игрушек перемешивалась со страхом за индивидуальное будущее. Многие погибли, многое погибло. Например, вера в то, что человеческая жизнь бесценна. Или что близкие люди всегда будут рядом.

Вместо живого человека передо мной висит обычная ростовая мишень и я достаточно старомоден, чтобы искренне этому порадоваться. Стрелять в очередного мёртвого или тем более живого писателя было бы уже чересчур. Нет, конечно, ребята были бы рады стараться обеспечить максимальное соответствие и в этой сцене, но сбитый мною дурачок пролежал неделю в коме, затем наговорил лишнего и копы трусят Издательство как липку.

Расстояние до мишени примерно семь метров. Однако! Тусклое освещение, музейный пистолет типа «макарова». Неужели я действительно писал про такой? Не помню.

Жизнь ушла из этого огромного массива букв, и смысл происходящего отправился следом. А без понимания всё сводится к тупому воспроизведению инструкции, словно я купил холодильник и теперь пытаюсь подключить его к супермаркету. Проснулся-выпил-пострелял…

Утро этого дня началось с чашки кофе, в которой сходу утопились две ложки коньяка. Под яичницу в 10:08 опрокинул рюмку. В романе Джор начал сразу с двух стаканов, но эта миссия невыполнима. От алкоголя по утрам мне физически плохо, мутит, в голову лезут плохие мысли о наследственности. Нагоню позже.

Только к 11:30 в меня влезла ещё рюмка, а в 11:47 я перешёл к отработке следующей сцены, где Джор пьёт водку с русским бандитом. «Сотка» зашла бодро, но крепко дала по мозгам, так что до 13:01 я просто смотрел передачи о животных по визору. Под львов, раздирающих носорога, проглотил пару полосок вяленого мяса и накатил ещё. Вкус последней рюмки практически не чувствовался, что, как я знал из горького опыта, означало, что пора заканчивать. Но в романе спиртное лилось рекой, а перед тиром я должен был сдать кровь на анализ. Поэтому пришлось тяпнуть ещё.

По визору пошёл сюжет о совокупляющихся зебрах, похожих на зашедших в гей-бар лошадей, отчего настроение пить пропало окончательно. Я выключил панель и ждал прилёта реактивного флаера в полной тишине.

Пока летели, догнался пивом, глядя на крыши зданий и заходящую на посадку солнечную колесницу. После чего меня стошнило прямо на крыши машин нижнего яруса. Я чудом не вывалился следом за улетевшей яичницей. После посадки матерящиеся сотрудники издательства выволокли меня из заблёванного салона, выдали пистолет и запихнули в тир. Кровь брать не стали, поскольку эту часть экзамена я сдал с заметным перехлёстом.

Теперь я стою в десяти шагах от бумажного человечка. Ног не чувствую, картинка перед глазами плывёт. Нужно снять пистолет с предохранителя, что удаётся сделать только с третьей попытки. Тугой, п-паразит! Затем совместить мушку и целик, что я предположительно тоже сделал, ну почему нет, дав-вайте предложим. Теперь целимся в мишень, и-и-и… И хрен! Две пули едва царапнули единичку, одна вообще в «молоко» — меня тогда здорово качнуло. Какого хрена эта мишень так далеко? Когда я писал, представлял выстрел почти в упор, откуда взялись эти безумные семь метров дистанции, почему, за что?

Мне плохо. Я пьян, я устал, затея с издательством уже не кажется удачной и, главное, я пуст. Когда писал о Джоре, всё было иначе. Эти трюки не казались чем-то выдающимся. Просто Джор мог и делал. А я не могу, хотя и хотел. Всегда хотел.

Теперь понимаю, как сильно мне не хватает не столько романа, сколько его героя. В Джоре воплотились мои фантазии, мои мечты, моя тоска по детству. Не тому, каким оно было, а таким, каким я его запомнил, сгладив острые углы и раскрасив фасад.

И вот тогда во мне просыпается что-то родное, полузабытое. Страшное и родное одновременно. Становится жарко, хмель выветривается из головы, но трезвость не возвращается. Вместо этого я будто попадаю в новую систему координат, в новую систему отношений, где нужно срочно вышибить из кого-то дерьмо. Что я… Я… охренительно… зол? Мать твою, грёбанная бумажка, дрянь, бросаешь мне вызов?!

Пот на лице, что происходит, что я делаю, что из меня лезет?!

Предохранитель снят, я ловлю в прицел точку ниже центра мишени и бью «двойками». Первая пара выбивает тройку и четверку. Что за херня?! Шесть и восемь. В-о-от! Последние два выстрела прошивают девятку и десятку. «Яблочко»!

— Получай, сука! Получай! Получай!!!

Утром мне будет плохо.

***
Глава пять. Погоня по крышам ночного города с диким прыжком между домами. В этот раз почти трезвым. Почти.

Я начинаю кое-что понимать об издательстве. Пусть они не редактируют наши рукописи, но это и не нужно. Естественный отбор справляется лучше. Например я убедился в собственной банальности без всякого редактора: достаточно посмотреть вниз, на зажатый между старыми кирпичными домами переулок. Там лежат тела пяти авторов, чьи герои тоже носились под звёздами, как заправские ниндзя. И это только за сегодня! Если бы опубликовали всех, критики надорвали бы животы со смеху. Но опубликуют одного. Или даже никого, если и я не осилю этот прыжок.

В голове шумит от выпитого виски. Никогда не понимал это пойло, лучше бы саданул водочки. Но зачем-то вписал в роман не только напиток, но и сорт. Беда с этими деталями: без них текст пресный и безжизненный, с ними — вместо ласковой ледяной водочки наворачиваешь пахнущую торфом жидкость. Ещё и без льда, ведь Джор очень крутой парень. Меня чуть не вывернуло от первого глотка, хотя потом пошло легче. Даже чересчур легко. Теперь приходится гулять по крыше в ожидании, когда меня хоть немного отпустит.

Посылаю к земле комок слюны и надеюсь, что плевок попадёт на лицо одного из разбившихся коллег. Мой Джор поступил бы также? Или не посмотрел бы вниз вовсе? Наверное, нет. Авантюрист не думает о последствиях, он целиком поглощён возможностями. Он живёт, а не пытается вернуться в жизнь. Если толстую пачку распечаток вообще можно считать жизнью.

А если нельзя, то что вообще можно считать за жизнь? Ещё недавно я был обычным клерком в огромной корпорации. Финансовое планирование, бесконечные строки чисел, мычание млекопитающих в курилке — больше всего я ненавидел разговоры в курилке, и именно там однажды решил для себя, что чтобы не случилось, я никогда не вернусь на территорию разрешённого бунта и дозированной крутости. Больше никогда. Больше. Никогда.

Окей, я готов.

Край противоположной крыши бьёт в грудь, выбивая воздух из лёгких, как до этого выбил из пятерых других. Больно! Надеюсь, ничего не сломал, госпиталь уже в печёнках сидит. Всё-таки успеваю зацепиться и теперь потешно болтаю ногами на высоте пятого этажа. Сила тяжести тащит вниз, и судорожно вцепившиеся в кирпичную кладку пальцы стираются в кровь. Старый фонд, высота потолков такая, что если упаду, в лучшем случае сломаю позвоночник. Интересно, что издательство делает с лошадками, что ломают ноги на безумных литературных скачках? Отдаёт тем, чьи герои избавляются от трупов?

Мысли о лошадях снова возвращают меня к финалу, и я почти готов разжать руки и закончить этот кошмар, когда левая нога находит опору в кирпичной кладке. Чуть повыше находится ложбинка и для носка правого ботинка. Теперь нужно подтянуться, ещё и под углом.

Тяжело.

Ну, давай же, чёрт тебя дери, давайте же, рохля, трус, лежебока! Ты тренировался! Не думай о земле, дохлых писаках, лошадях, костях! Думай о банковском счёте, тиражах, автограф-сессиях. Ты научился делать выход на турнике, так что давай, шевели грузную жопу! Давай! Давай-давай-давай! Уф…

Это оказалось намного сложнее турника, и моё сердце, кажется, сейчас проделает дыру в груди и вывалится под ноги. Тяжело дышать, в ногах слабость. Только сейчас я понимаю, как же мне было страшно. Но я всё-таки сделал это. Глава зачтена.

Надо срочно засадить вискаря.

***
Шестая глава. Джор принимает наркотики, чтобы вспомнить подробности разговора десятилетней давности. И в ходе бедтрипа наконец-то понимает, что безумный профессор заказал собственное ограбление, чтобы продать технологию и скрыться от правосудия крайне оригинальным способом. В общем, хороший повод выдохнуть и подумать о том, как меняется наша жизнь и как вообще жить с этим.

Когда-то люди писали толстенные романы о настоящих людях. Их герои ели, пили, трахались, страдали в знакомой и понятной читателю реальности. Делали всё рационально, понимаете? Потом культура, как водится, восстала против этой серьёзности. А что ещё делать, если без динамики всё хиреет и засыхает, как обезвоженный ставок?

Модерн бросил вызов человеческой природе, поставив во главу угла Идею. Постмодерн сбросил Идею с пьедестала, разбил её на тысячу кусков и заточил в тысячу темниц, связанных между собою тонкой паутиной гипертекста.

Метамодерн собрал всё безумие и хаос мира, отчего жизнь вновь обрела смысл. На какое-то время мы даже поверили в то, что всё получилось и золотой век на подходе.

Но вот сейчас наше общество в новом кризисе, всё обесценилось, и гальвареализм на коне. Эпоха, когда слово обесценилось окончательно и ничего не стоит, если за ним не стоит дело. В каком-то смысле мы описали полный круг и вернулись к самому началу. Только ещё более злые и серьёзные, чем прежде.

Таблетка наконец рассасывается во рту, оставляя на память лёгкий химический привкус.

Интересно, если я такой умный, какого чёрта я заигрывал с мёртвыми культурными стилями? Если я знал заранее, что понесу рукопись именно в это издательство, зачем вставлял в текст постмодернистские сцены? Чтобы рукопись не взяли? Чтобы завалить испытания? Зачем? Или вот интересный вопрос: почему я придумал своему герою настолько идиотское имя?

Оглядываясь на этот пыльный и абсолютно мёртвый кирпич, отпечатанный, как в старые добрые времена, на домашнем принтере, я не понимаю. И Джор во мне не понимает тоже. Особенно Джор. Что я писал, какими ветрами носило моё воспалённое подсознание, чего хотел. Всё пустое. Рукопись словно заброшенный дом, который нужно обживать заново. Река, в которую нужно войти во второй раз, хотя и вода уже не та, и я не тот, и…

Кажется, таблетка действует.

Внезапно я понимаю, в чём дело, понимаю, как связаны заигрывания с постмодерном, мой герой Джор и моё детство. Но концентрироваться становится всё сложнее. И эти лошади, они лезут отовсюду! Моё сознание утекает, словно река в половодье. Меня возили в детстве. Папа брал меня на рыбалку, когда всё ещё было хорошо, мы были вместе. Река! Несметные тьмы молекул воды несутся сквозь пространство и время, как пони в цирке скачут по кругу, будто колесо Сансары. И тут я почти ловлю за хвост ещё одну мысль, но…

— Уау, ребята-а-а, всё такое пёстрое-е-е-е-е!

***
Седьмая глава. Немного стрельбы, немного паркура. Спасаем Рэю, попадаем в новые передряги. Опять подшофе — я и не думал, что всё это дерьмо так трудно проворачивать пьяненьким! В конце главы предстоит реванш с тем самым безопасником из лаборатории, и в этот раз я должен победить. Интересно, как?

Надеюсь, вы понимаете, что если кто-то пишет роман о времени своего детства, стоит внимательно изучить его биографию? Что-то там зацепило малыша со смартфоном в руках, запускающего к солнцеликой люстре крохотный квадрокоптер, настолько, что мыслями он до сих пор там.

Дам советик на правах тёртого калача. Cherchez le papa. Нет никакой иной причины вернуться на двадцать лет назад, выписывая в Джоре то, что увиделось и запомнилось в детские годы. Нет никаких других причин писать о Джоре вообще.

Или почему в Японии, населённой преимущественно — вы не поверите! — японцами, живёт и процветает ловкач Джор? Белый европеоид с римским, как у меня, носом, и выдающими вперёд скулами. У меня скулы не такие, я вообще больше похож на маму. Не на Джора.

Съедаю несколько долек мандарина, и сладость растекается по рту. Опрокидываю вслед рюмочку коньяка и янтарная жидкость, блеснув на прощание в рюмке, отправляется в последнее путешествие. Заедаю ещё одной долькой. Хор-р-рошо! Кресло-качалка убаюкивает. Мысли спокойны, как река. Тонны воды медленно катятся с севера на юг, увлекая за собою всё, в чём есть хоть капля духа приключений. Пустые вёдра, неосторожных пловцов, рыбацкие лодки, сброшенные фабрикой химические отходы. Сверяюсь с распечаткой, и наливаю ещё рюмочку. Очень хорошо!

Сначала по расписанию тир. Вообще, мне авансом зачли все перестрелки, но я настоял. Оказывается, люблю стрелять. Бац-бац-бац. Готово! Сдаю пистолет, отхлёбываю из фляжки и отправляюсь в следующий зал. Настало время поквитаться с уродом, что навалял мне в прошлый раз.

Драться меня научил отец после того, как мне полуслучайно разбили нос в школе. Полуслучайно — потому что в этом возрасте драться никто не умеет, а «мужской разговор» сводится к бестолковому маханию руками. Я дважды стукнул пацана по лбу, тот промахнулся и чуть не упал. Встал, осыпаемый смехом девочек, и неожиданно для всех, включая самого себя, зарядил прямо в нос. И вот отец, увидев рубашку с рябиновыми пятнами на груди, преподал чуть ли не единственный урок в жизни. Не будь нюней и бей прямо в жбан — вот, что он сказал. И я не раз ещё пользовался его советом. Не сказать, чтобы всегда удачно. У меня до сих искривлена носовая перегородка после проигранного футбольного матча времён школьной юности, да и заращивать сломанную ключицу совершенно не понравилось. Но, в целом, папа дело говорил. Жаль, что так мало, и даже в этом совете я ощущаю неполноту и несовершенство, которое только усилилось с годами. Не быть нюней легко, трудно быть кем-то. Стократ трудно — тем, кем ты на самом деле хочешь быть.

Мой враг сильнее и быстрее, с ним очень трудно не нюнять, но я стараюсь. Ты видишь, Джор? Враг пляшет вокруг, меняя несущую ногу и двигаясь корпусом, словно гигантская змея. Такого танцора трудно подловить, чтобы сбить с ног. И всё, что у меня есть, это собственная масса неповоротливого тела, а ей ещё надо суметь распорядиться. Мужик бросается влево, я шарахаюсь вправо. Но я не нюня. Не нюня!

Наверное, я могу пропустить по лицу раз или два, прежде чем меня опять поцелует бетон, но лучше не рисковать. Да и вообще — обидно! Оппонент скалится. Ему весело. И тут я нутром чую, как этот человек расслабляется в ожидании лёгкой драки. И вижу в этом шанс, которого, скорее всего, больше не будет.

И я всё-таки успеваю броситься ему в ноги прежде чем сукин сын отскакивает. Чужой затылок с влажным звуком впечатывается в бетон; я сажусь сверху и вместо того, чтобы разбить кулаки об осколки его зубов, лишь пихаю ему разок для верности, затем снисходительно похлопываю по щеке. Поднимаюсь. Парень в глубоком отрубе, а я, кажется, впервые в жизни проявил снисходительность, какую сильный мужчина может позволить себе по отношению к слабому противнику.

Кем я становлюсь, Джор? Кто я? Cherchez le papa…

***
Восемь. Опрокинутая бесконечность. Бантик. Два нуля, как сортир на этаже или мой банковский счёт после того, как я решил стать писателем. Восьмая глава.

Я человек, выросший на костях старого мира, который, как нас учили в школе, тоже стоит на костях. Все наши века, золотой, бронзовый, железный, пластиковый — все имеют под собой эту крепкую органическую материю. И всё-таки я решился, и нырнул в прошлое, пропахшее смертью и отчаянием. Опустился в постмодернизм, как алкоголик в какой-то момент добирается до стекломоя.

Поэтому сегодня меня будет трахать конь.

Давайте обратимся к энциклопедии: «взрослый самец лошади (во множественном числе — «кони» — может изредка использоваться и для обозначения лошадей вообще); среди коневодов и спортсменов-конников в настоящее время встречается использование слова «конь» вместо «мерин».

В общем, лошадка, знаете такое животное? Четыре ноги, милая холка, умные карие глаза. И член. Здоровая такая дубина длиннее меча римского легионера и толще фонарного столба. С таким… раструбом на конце, похожим не то на хобот, не то на диковинный лесной гриб.

Джор помнит слова, бродившие в моей голове. Реверс героизма, кризис мужской модели мира, победа животного начала над застрявшим между двумя мирами человеческим эго. Он помнит, но эти слова ничего для него не значат. Более того: Джор во мне знает, что чем больше громоздится слов, тем меньше в них смысла, а истина путешествует налегке.

Поэтому для него значение имеет только похотливая скотина, которую ведут к нам на поводу.

По сюжету Джор попадает в плен, где его насилует жеребец-киборг, чей разум скрывает сознание безумного профессора. Потом следует чудесное освобождение и всякие невероятные приключения на пути к спальне Рэи, но всё это уже неважно. Ребята готовы закрыть глаза на недочёты в некоторых главах, если я справлюсь сегодня. Важен конь.

Мы приехали на огромное доисторическое ранчо, где хватило бы места для развода не только лошадей, но и… я даже не знаю… динозавров? Депутатов? Каких-нибудь вымерших животных. Здесь пахнет навозом и чем-то сладким, наверное тем самым прелым сеном, которое пихают в деревенские романы неоприродники и киберродноверы. Камер и микрофонов нет, это оговорено контрактом, но вокруг полно сотрудников Издательства и это здорово действует мне на нервы. Как расслабиться в такой ситуации, разжав сокровенные мышцы, не представляю. У ребят с собой шампанское и контракт, где я поставлю подпись когда всё закончится.

А ведь я, кажется, единственный, кто дошёл до финиша за последние месяцы. По крайней мере, единственный автор боевиков — искренне завидую авторам любовных романов.

Но радости нет. Весь этот культурологический трёп ещё большая чепуха, чем пьяные драки со стрельбой. Какой символизм, какие испытания духа? Мужик, который может с энтузиазмом навалять другому самцу, просто не попадёт в такую ситуацию. И я всегда это знал. Я просто хотел поставить этого говнюка в неловкую ситуацию, вот и всё. Поквитаться за то, что он такой, каким я никогда не был, хотя всегда мечтал. За то, что его никогда не было рядом тогда, когда я в нём особенно нуждался. И теперь моей жопе придётся расплачиваться за мою мстительность.

Кто-то из ассистентов догадался принести смазку в самоподогревающемся горшочке. Слава высоким технологиям, нам больше не нужно облучать в микроволновке лазанью или греть на радиаторе тюбик вазелина. Теперь я должен смазать задницу и немного поработать пальцами, чтобы разработать, кхм, пещеру горного короля. Потом лягу на раздолбанный верстак в надежде, что он не развалится под возвратно-поступательными движениями этой громадины

На ощупь смазка немного неприятна и похожа на заливное, что в детстве готовила бабушка. Только тёплая. Черпаю полную пригоршню, но не спешу расстегивать молнию на брюках. Я готов, это последнее испытание перед славой, тиражами и автограф-сессиями, но Джор говорит «нет». Вот просто нет, и всё. Нет.

Нет. Рукопись так и останется стопкой отпечатанной бумаги, что уже загибается по краям. Нет. Никаких автографов, стыдливого багрянца на щёках в ток-шоу. Никакого дома с бассейном, Нобелевской премии за исследование тёмных склонов человеческого подсознания. Никаких кошмаров с героинями мультсериала о пони-волшебницах. Никакой мести человеку, которого я выдумал для страданий за чужие грехи.

Всё, к чему я был готов, о чём мечтал, с чем смирился. Просто нет. И, наверное, это именно то, что я хотел от него услышать.

Джор вытаскивает из кармана брюк нож, и сталь бликует в карем зрачке животного. Конь чует угрозу и в ужасе становится на дыбы. Копыта взбивают сено, ржание вспарывает тишину, будто металл — брюхо. Этот такой способ сказать нет. И его понимают. Ошарашенные мальчики из издательства уводят животное; огромный багровый член колотит их по ногам. Валите! Теперь мы будем играть по нашим правилам! Ощущаю себя непривычно целым и собранным.

Оборачиваюсь к редактору, который совершенно не выглядит обескураженным, будто несколько месяцев работы не пошли коню под хвост:
— Текст говно.
Тот фыркает:
— Конечно, говно.
— Я перепишу. Без коней и прочей гомотни.
— Перепишешь.
Он абсолютно спокоен и, кажется, доволен. Я ожидал иной реакции. Ведь мы так долго подтверждали рукопись и теперь я хочу её переделать, время потрачено зря. Или не зря?
— И это всё, что вы хотите мне сказать? Я переписываю рукопись, вы слышите?
— Похоже, дружок, — в голосе редактора проступают те самые снисходительно-презрительные нотки, с которыми он брал в работу мой роман, — ты так и не понял, что такое гальвареализм. Объясняю на пальцах. Мы не редактируем рукописи, потому что дела важнее слов. Так?
— Так.
Значит, если твои дела редактируют твои слова, всё идёт как надо. Усёк?

Усёк. И Джор тоже. Мы складываем нож и прячем его в карман.

— Жду исправленный вариант ко вторнику… нет, не сдерживай себя, к первому числу приноси. Тогда и договор подпишем, если ничего досдавать не понадобится. Ну, бывай!

Редактор с сотрудниками уходят, оставляя меня в хлеву наедине с собой. С улицы доносится ржание похотливого мерина, которого заталкивают обратно в стойло. А здесь тишина, только мыши роются по углам в спрессованных брикетах сена. Только тут, в одиночестве, среди шороха и треска, Джор наконец-то чувствует себя свободным по-настоящему. От обязательств, от чужой воли и от текста, в который так не получилось вернуться, да уже и не нужно.

Джор выходит из хлева и вдыхает холодный ночной воздух. Он наконец-то понял, что ему не обязательно уходить от меня, как и мне даже не обязательно переписывать этот грёбанный роман, чтобы быть счастливым. Всё, чего я хотел, кем я хотел стать, всегда было со мной, нужно было лишь принять это. И не морочить самому себе яйца.

Вдалеке переливается огнями город, похожий на новогоднюю ёлку с танцующими в воздухе гирляндами. Там горят небоскрёбы, парят в воздухе флаеры, увешанные габаритными огнями. А здесь темно, спокойно и видно звёзды на антрацитовом небе.

До первого числа ещё полно времени, и я уже знаю, что поменяю в романе. Да, его нужно дописать. Не столько ради тиражей, сколько чтобы скрепить новую реальность, в которой я очутился. Меньше алкоголя по утрам, меньше безумной акробатики, больше работы головой. И, конечно, никакого коня и прочего долбанного постмодернизма. Больше целостности. Больше счастья.

Нужно срочно промочить горло, найти каких-нибудь цыпочек и как следует отработать с ними вторую главу. Такси вызывать не буду, пройдусь пешком — город сияет на горизонте, словно огромный порочный маяк.

Ночь пахнет приключениями. Река жизни несёт меня, и впервые я бесстрашно отдаюсь её кипучей энергии. Я больше не боюсь. Это важнее рукописи, Издательства, любых обид… вообще всего.

И это совершенно, просто невероятно прекрасно.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

Январь 2016

P.S. Понравился рассказ? Помоги автору накопить на психоаналитика!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
blog comments powered by Disqus