Королевы иллюзий

Королевы иллюзий

Раскалённый шар над головой наконец сдвинулся с места и медленно покатился за горизонт. Сверкали в ярких лучах жестяные крыши трейлеров и хромированные спицы мотоциклов; дул горячий степной ветер, по-прежнему молчали птицы. Но в воздухе уже чувствовалось призрачное обещание прохлады, словно другой мир пытался прорваться сквозь этот горячий послеполуденный морок. Саманта разлила по бокалам ледяной яблочный сидр и с наслаждением пригубила, ощущая, как игристый напиток врывается в кровь и приносит блаженное расслабление. На долгих четыре удара сердца можно забыть о жаре, сложнейшем ежесекундном труде и, самое главное, о листке бумаги во внутреннем кармане джинсовой куртки. Мятой бумажке, о которой лучше бы и не вспоминать вовсе. Особенно сейчас, когда любимая сестрёнка нашла время для визита.

© @golodnaya_mol

— Сколько мы не виделись, Айя? — Низкий бархатистый голос Саманты нарушил стоящую над степью тишину. Словно никто и не пытался завести старый BMW, десяток лет носивший Толстого Тэда по всему миру. Орали байкеры, тарахтело сцепление, задорно матерился Тэд. Наконец выхлопная труба мотоцикла выплюнула клочья чёрного дыма. Мотор взревел, вспугнув отдыхавшую в траве дрофу. Всё это происходило по ту сторону магической завесы, за которой дамы могли спокойно поговорить, незаметные и неслышимые для остальных.
— Пять лет! — Звонкий, как колокольчик, голос Айи раскатился по степи. Саманта вновь подивилась, до чего же они непохожи внешне: осень и весна, тёмное воронье перо и золотистая солома полдня. Каждая взяла своё от одного из родителей, а синтеза не получилось. Да и возможно ли соединить огонь и лёд так, чтобы на свет родилось что-то новое? Профессор трансфигурации Мартин что-то говорил об этом, но Саманту мало интересовала трансфигурация в те годы. Её любимым предметом были иллюзии.
Глядя на Айю, трогательную прядь светлых волос, прилипшую к мокрому лбу, вечную улыбку и блеск маминых синих глаз, Саманта чувствовала себя счастливой. Она и не представляла, как соскучилась по сестре, пока та не выпрыгнула из портала. И немедленно вывалила кучу накопившихся новостей.
— Пять лет отмучалась в аспирантуре. Ну и помоталась по мирам! Огненный мир, Арахна, даже в Средиземье занесло.
— Никогда не слышала, — подняла бровь Саманта.
— Создали под нужды кафедры. Такая себе планетка с забавными человечками. Ну и с менее забавными тоже, нда. У меня темой была «Теоретические аспекты боевой магии», вот и пришлось практиковаться на войне.
Тут девушка вздрогнула, видимо вспомнив о чём-то неприятном, и разом хватила полстакана шипящего напитка. После чего поспешила перевести тему.
— Ну а ты как? Не ожидала увидеть тебя в этих краях. Твои байкеры раньше сюда не приезжали.
— Ну… — Саманта запнулась и тоже пригубила сидр. — Ярмарку перенесли и мы сделали крюк… по нашим с тобой памятным местам. Удачно, правда?
— Ага! Кто бы мог подумать, что мы вернёмся в эту степь? — Улыбнулась Айя. — Выросли здесь, да и разлетелись как птицы. Где стояло наше ранчо?
Саманта неопределённо кивнула за горизонт.
— Теперь там торговый центр. Всё меняется. Через двадцать лет вместо грунтовки здесь будет хайвэй. Или двадцать сантиметров радиоактивного пепла. Кто знает?
Тэд наконец оседлал воскресший мотоцикл, но только со второй попытки — пока Курт колдовал над мотором, байкер здорово набрался. И теперь толстяк с гиканьем нарезал круги вокруг пыльных трейлеров, палаток и куч мусора. Их лагерь стремительно врастал в реальность, и казалось, флаги мотоклуба уже целую вечность полощутся на степном горячем ветру. Саманта незаметно вытерла рукой пот со лба, постаравшись не выдать перед сестрой усталость. Та не заметила. Судя по отсутствующему выражению лица, Айя общалась с кем-то по ментальной связи. Еле заметная складка на переносице намекала на то, что разговор не из приятных.
Саманта залюбовалась тем как Курт — её Курт — собирает инструменты. Сильные загорелые руки двигались плавно и уверенно. Он был лучшим механиком в их банде, и даже она со всей своей магией не смогла потеснить его на пьедестале славы. Эти движения…
Айя закончила разговор и перехватила её взгляд:
— Твой жених?
— Мы вместе, — кивнула Саманта и вновь наполнила бокалы.
— И как он? Хорош?
— Механик, какие рождаются раз в сто лет. Может починить любую рухлядь. Сильный, умелый и очень нежный. — Волна сладких воспоминаний охватила Саманту, и та бросила на любовника долгий взгляд. Курт обернулся, будто почуял на себе взгляд, после чего подхватил ящик с инструментами и забрался в фургончик. Саманта непроизвольно коснулась куртки, в кармане которой лежала злополучная бумажка.
— Самый крутой самец в стае, да? — В голосе Айи разлились нотки восхищения с лёгкой примесью зависти.
— Самый. Хотя член всё-таки больше у Сэма. — Саманта кивком указала на высокого светловолосого мужчину, который помогал слезть Толстяку Тэду с мотоцикла. Поймав изумлённый взгляд сестры, Саманта рассмеялась:
— Сестрёнка, я и брак — вещи несовместимые. У нас с Куртом свободные отношения. Хочешь, познакомлю тебя с ним… или с Сэмом? — в голосе Саманты прозвучал плохо скрытый намёк.
Айя покраснела и лихорадочно приложилась к сидру.
— Нет-нет, у меня есть Генрих, у нас всё хорошо. Ну просто очень-очень хорошо, правда. А твой Курт что, не против… такого?
— В какой-то момент он захотел перемен. Мы даже сильно поскандалили. А теперь вот он, пьёт пиво с Сэмом, чинит байки и ждёт вечера. Таковы правила моей игры, сестрёнка!

Айя кивнула, хотя и выглядела ошарашенной. Чтобы разрядить обстановку, Саманта перевела тему на её мужа, которого не видела с самой их свадьбы.
— О, Генрих… Он по-прежнему работает в Правительстве. Айя на секунду задумалась, подбирая слова. — Он, ну… Помогает жителям других миров начать жить лучше. Таких как Земля или другая периферия. Помогает понять, что всё плохо и приводит к власти хороших парней. Ох, у него столько всего на работе происходит! Год назад коллеги из какого-то другого отдела свергли тирана… Даже не помню, где это всё было. А потом оказалось, что новый диктатор оказался хуже старого. И Генрих включился в работу, подобрал других хороших парней и всё уладил. Его даже наградили орденом Мерлина за заслуги перед Конфедерацией, не слышала?
Саманта не слышала.
— А потом кто-то из того первого отдела куда-то нажаловался, и орден отобрали. Начались разбирательства, кто в этом задрипанном мире был тираном, а кто — хорошим парнем. Но сейчас, вроде, всё хорошо. У них в организации кто-то удачно умер, кто-то ушел на пенсию… Я не очень хорошо понимаю, что там происходит, но, вроде бы, от моего Генри отстанут и даже орден вернут. Сложно у них, — Айя вздохнула и у неё на лбу вновь появилась тревожная складка.
— Да уж, — вздохнула Саманта, — но теперь-то ты, как дипломированный боевой маг, поможешь ему разобраться со всем этим?
Айя снова вздохнула.
— Ох, не думаю, Сэмми. Не думаю. Огненные шары красиво танцуют в небе, но в реальном бою это настоящий кошмар. Человека, орка, да кого-угодно просто рвёт на части. Ещё и подбрасывает кверху, как… Как не знаю что. И потом смотришь, а вокруг лежат обугленные руки-ноги. Гадаешь: это кишки хорошего парня или плохого? Какая уж тут, к чёрту, борьба добра со злом! Тут не наблевать бы на мёртвых товарищей…
— Ого, — только и вставила Саманта. Айя глубоко вздохнула и решительно продолжила:
— Я решила: остаюсь на кафедре. Буду запускать в небо огоньки, лекции читать, экзамены, то-сё. Не хочу просыпаться по ночам… Как Генрих.

Саманта накрыла её ладонь своей и ободряюще сжала. После чего подлила в стакан. Она хорошо знала о спасительном свойстве алкоголя притуплять острую боль. Жаль, справиться с источником боли не поможет ни сидр, ни чистый спирт.
— Ну а ты практикуешь магию? Тебе прочили большое будущее в Университете.
— Практикую, — улыбнулась Саманта, — хоть Курт и починил половину мотоциклов этих разбойников, остальные ездят на моих чарах.
— А ещё? Левитируешь?
Саманта покачала головой.
— Когда между ног байк, летать незачем, Айя. Хочется гнать сквозь степь без остановки. Словно ты одна на свете, а вокруг только ветер и ковыль…
— А иллюзии? — Айю явно не тронула мотоциклетная романтика. — Ты была лучшей на факультете. Помнишь, у тебя была странная теория насчет них?
— Ха, точно! Я полагала, что иллюзии на самом деле реальны. Что это окно в другие миры где всё точно так, как вообразил маг. Ага. — Саманта вновь смахнула каплю пота с виска.
— Все были уверены, что ты станешь великим исследователем, — Айя допила сидр и поставила стакан на стол, — королевой иллюзий!
— О, а ведь я действительно провела исследование, — Саманта разлила остатки напитка. — Создала достаточно мощную иллюзию и продержала её… — Женщина задумалась, подсчитывая, — тридцать четыре дня. Исследовала, изучала, экспериментировала… Увы. Иллюзии — это иллюзии. Волшебница кисло улыбнулась и откинулась на стуле, глядя как солнечный диск медленно подбирается к горизонту.

@golodnaya_mol

В лагере байкеры развели костёр, Курт настраивал гитару, парень с длинными волосами и его коротко стриженная подруга пили вино прямо из бутылки. Прохладный ветер принёс сёстрам тёрпкий запах полыни и первые птичьи трели. Природа постепенно оживала после дневной спячки.
— А почему вы с Генрихом не заведёте детей? Раз ты решила, что воевать это не твоё призвание?
— Генрих пока не готов. Да и работа эта… его же никогда нет дома. Как я справлюсь? И потом, эти его ночные кошмары, Сэмми, любой бы испугался. Вот и я… пока не готова к детям.
— Ты будешь прекрасной матерью, — уверила её Саманта.
— Когда буду готова.
— Да, когда будешь готова.
— Ну а сама, Саманта? Хочешь завести себе маленького байкера или, может, байкершу?
— Хочу. Хочу, Айя, но пока не с кем.

Сестра ничего не ответила и они молча смотрели на солнце, которое наконец доползло до горизонта. А потом Генрих вышел на связь с женой и пообещал ей быть дома к полуночи, после чего Айя нехотя засобиралась домой.
— Сэмми, ну мы же увидимся вскоре? Пообещай мне!
— Обещаю, — ответила Саманта, чувствуя, как внутри неё прорастают робкие ростки уверенности. — Хочешь, я приеду к тебе погостить на пару дней?
— Да! Приезжай! Когда?
— Скоро. Через пару дней, может через неделю. И мне понадобится твоя помощь.
— Что-то случилось? Мне показалось, ты немного не в своей тарелке. Так что же ты молчишь? Рассказывай! Чем тебе помочь?
— Да ничего страшного. Просто хочу, чтобы ты была рядом, сестрёнка. И всё будет хорошо. Всё-всё будет хорошо.

Когда вспышка магического портала осветила степь, Саманта осталась одна. Поодаль байкеры всё также сидели у костра. Их быт не отличался разнообразием в последние тридцать четыре (или всё-таки тридцать три?) дня. Саманта почувствовала, как усталость, словно большая кошка, кладёт лапы на её плечи, прижимая к земле. Хватит. Хватит! Она пошла на огни костров, прямо сквозь хромированных двухколёсных монстров, пьяного в дым Тэда, обнимающуюся парочку. Провела рукой сквозь Сэма, которого, наверное, уже выписали из больницы. Коснулась рукой щеки Курта и не ощутила ничего, кроме холодного дыхания ветра.
Затем она зажмурилась и хлопнула в ладоши. Всё исчезло. Осталась только степь и чёрное небо над головой, где уже светились первые звёзды. И ещё клочок бумаги во внутреннем кармане потрёпанной джинсовой куртки. Вырванная из музыкального журнала страница, где поверх напечатанных текстов песен, словно автограф рок-звезды, змеился неровный и злой почерк. Три строчки, несколько ошибок и пропущенная запятая. Никакого «люблю» в конце, только холодное «прощай».

Взошла луна, залив молочным светом колышущееся море травы; пронзительно и одиноко прокричала ночная птица; ветер ласково дул в лицо, даря прохладу и успокаивая. И вот в этот самый момент Саманта с облегчением осознала, что иллюзии действительно закончились. Навсегда. И это навалившееся ощущение одиночества, эта пустота и свобода, горькая на вкус, показались ей дороже всех сокровищ. Дороже всех фантазий, которые можно показать другим, но к которым нельзя прикоснуться. У неё не было ничего, но это была не финишная лента, а небо перед рассветом. Тёмное, но полное обещания чего-то нового и хорошего.

Наступило время возвращаться домой.
__________
Май-сентябрь 2013

Автор: Денис Скорбилин

Художник-иллюстратор: Раиса Охлопкова

Бремя светлых

Бремя светлых

Take up the White Man’s burden—
No tawdry rule of kings,
But toil of serf and sweeper—
The tale of common things.
The ports ye shall not enter,
The roads ye shall not tread,
Go make them with your living,
And mark them with your dead.

Rudyard Kipling, The White Man’s Burden (1899)

— Я не понимаю, какого демона мы здесь забыли, — процедил Роланд, вглядываясь в линию горизонта. Три дня проведенные вдали от бритвы и чана с водой покрыли его шею и щеки трогательным золотистым пушком. Девятнадцатилетний леонец отчаянно хотел домой, к пастушкам, стогам сена и виноградникам. Увы, вокруг простиралась лишь голая степь. Жаркая, безграничная и однообразная. Оркесия.

— Ищем тебе жену, конечно, — зло хохотнул в ответ взводный Арчи. – Тебе оркши по нраву или на гоблиншу глаз положил?

Роланд лишь покачал головой в ответ. Сил на перепалку у него не было. Остальные солдаты бросали пожитки на землю и падали сами. Люди устали настолько, что для назначения дозорных капитану Хоме Радову пришлось раздать пару хороших зуботычин. Третий день они практически без передышки отступали к городу Дарраку, где квартировался их гарнизон. Шли, не снимая доспехов, в мокрых от пота поддоспешниках, голодные. Воистину, подумал Хома, осматривая свое войско, горе побежденным.

Разбить гнездо клана Баггар-дун оказалось плевым делом. Несмотря на огромное численное превосходство, большинство орков никогда не сражались в строю и, к тому же, совершенно не желали умирать за своего вождя. Бойцы Хомы без труда рассеяли этот сброд, а воинский маг превратил их хлипкую цитадель вместе с мятежным вождем и его советниками в огромный костер. Увы, именно в этот момент на их обоз налетели гоблины верхом на страшных полуразумных волках — варгах. И вырезали всех. В том числе и командира войска, графа Эрингемского. Пехота Хомы не успела на выручку и осталась без удобных телег, запряженных волами и большей части провианта. А что самое паршивое, чертовым наездникам позарез понадобилось добить остатки войска. И все дни и ночи отступления они атаковали с разных сторон, выкашивая его солдат.

Хома отхлебнул из фляги теплой воды и угрюмо посмотрел на заходящее солнце. До города оставался один дневной переход. Доживем ли? Бойцы шептались промеж собой о том, что гоблины не станут атаковать их так близко от города. Но сам капитан не верил в гоблинское благоразумие. Ему были хорошо знакомы символы на их щитах и доспехах. Это были не слуги Баггар-дуна, а остатки разгромленной в ходе недавней большой войны армии Темного владыки. Им нечего терять, некуда идти. Значит, они обязательно атакуют лагерь и этой ночью.

— Ведь мы же победили. Так зачем мы здесь? — снова заныл Роланд. Его прислали вместе с подкреплением полгода назад, и он не застал ничего. Ни великой войны, ни великой победы, ни открытия Оркесии.

— Серьезно, парни, Темный Владыка мертв. Пора по домам. Я счи…

Что считал Роланд, так и осталось загадкой. Кулак Хомы, упакованный в местами поржавевшую, но все еще крепкую латную перчатку врезался ему в живот. Жалобно звякнула тонкая кольчужка и юноша рухнул на землю, жадно ловя ртом воздух.

— Ты поедешь домой, Роланд, когда я прикажу, — Хома говорил нарочито медленно и отчетливо. Этот урок должны запомнить все. — А до тех пор, ты будешь делать то, что я скажу. И говорить, когда я прикажу. Ты понял?

Для закрепления усвоенного, Хома пнул беднягу в бок. Тот охнул и с трудом кивнул.

— Те из вас, кто думают, что с концом злобного упыря на черном троне закончилась война, – зычно продолжил капитан, теперь уже обращаясь ко всем, – могут на досуге пересчитать, сколько тут живет вонючих орков, гоблиноидов и прочего сброда. Если мы отправимся по домам, завтра они придут к нам и убьют нас всех. Так что, подбирайте сопли и готовьтесь к ночной драке. Живо!

 

***

Ночь и в самом деле выдалась жаркой. Строить укрепления в открытой степи от варгов, способных перемахнуть двухметровые препятствия, было невозможно. А вот правильное построение, когда закованные в латы воины становились кругом и отражали первый натиск, в то время как лучники били из-за спин по врагу, позволяло отбить яростные, но нестройные атаки. Так случилось и в этот раз. Небо благоволило защитникам и к полуночи тучи разошлись, открыв бездонное, полное звезд небо. Яркий молочный свет осветил землю, и часовые смогли заметить приближающихся всадников издалека. В гоблинов полетели стрелы. А затем маг выпустил в несущуюся стаю ослепительно яркую голубую молнию, которая прошла сквозь атакующих щедро сея смерть направо и налево. А затем варги добежали. На несколько минут все смешалось. Латный строй дрогнул, сжался, атакованный со всех сторон. Отчаянно звенел металл, хрипло кричали люди и нелюди, выли собаки. Стоявший в центре круга Хома бросился закрывать одну из образовавшихся прорех в защите. На него тут же напал спешенный гоблин, яростно размахивающий ятаганом. Капитан ловко увернулся от клинка и проломил голову паршивца верной палицей. Затем широким выпадом сбил еще одного прямо с варга. Варг зарычал и повалил капитана на землю, но тут же обмяк, утыканный стрелами. Спихнув с себя волчару, Хома вскочил, сокрушил палицей еще одного нападающего и встал плечом к плечу с остальными латниками. Ход сражения выравнивался. Не сумевшие сходу опрокинуть солдат всадники теперь отступали, уходя за горизонт призрачными тенями. Они вернутся, понял Хома. И они действительно вернулись. А потом и еще раз, перед самым рассветом, когда небо снова затянуло тучами и задремавшие дозорные чуть не прошляпили их.

***

 Когда рассвело, стало ясно, что с возвращением назад можно не спешить. Гоблины, желавшие во что бы то ни стало покончить с ненавистными людьми, растратили себя без остатка в ночных атаках. А люди выстояли. И теперь хоронили своих мертвецов, перевязывали раненых, сооружали носилки. В результате за день они прошли куда меньше, чем планировали. Но тут им, наконец, повезло. К вечеру их обнаружил конный разъезд гарнизона.

Дальнейшее плохо запомнилось Хоме. Он руководил погрузкой раненых на прибывшие из Даррака телеги. После пил с командиром разъезда вино и обсуждал ратные подвиги. Потом они вошли в город, где их чествовали как триумфаторов. Мятежный клан разгромлен, невесть откуда взявшиеся недобитки армии тьмы кормят воронье. Загляденье! Но в голове Хомы при этом билась иная мысль: «всё пропало». Без графа Эрингемского и его штаба, без обоза, с таким количеством погибших и раненых гарнизону оставалось лишь вести глухую оборону в случае, если взбунтуется еще один клан. А сколько их обретается под этим сухим небом?

Когда армия Темного Владыки пала, а сам он отправился в ад, войска Срединных королевств и Вечного леса оказались перед неприятнейшим открытием. Не существовало никаких лабораторий или магических устройств по созданию орков. Просто за бастионами твердынь королевства Тьмы раскинулась огромная страна, населенная этими грубыми и нецивилизованными созданиями. Такая огромная, что потери в Великой войне прошли для большинства кланов незамеченными. А многие жители и знать не знали про прошедшую Великую войну и мирно пасли скот либо грабили соседей. То, что оставленная без присмотра Оркесия сможет стать костяком нового вторжения в обжитые союзниками земли, было понятно всем. И армии остались тут, обживаться и налаживать контакт. Начали возводить крепости, обустраивать орочьи села, превращая их в маленькие города. Получили обильные подкрепления и стали расширять зоны влияния. Сталкиваясь на своем пути, то с радушием аборигенов, то с ненавистью. Впрочем, равнодушие на лицах попадалось Хоме куда чаще.

***

 — Хома, знакомься, это Фредерик. Паладин нашей святой церкви, – добродушно пробасил генерал Коврижка. – Фредерик, это тот самый капитан Радов, о котором мы говорили. Мой земляк, служил у меня с первых дней Великой и даже немного раньше. Последние слова Коврижка произнес по-особенному, словно намекал на что-то.

— Рад знакомству, – улыбнулся паладин и крепко пожал руку Хомы. Тот осторожно ответил на рукопожатие, лихорадочно прикидывая, что могло понадобиться этому святоше.

Они расселись в креслах посреди гостиной в генеральском домике. Настоящем доме, сложенном из специально привезенных издалека камней. Двухэтажные генеральские хоромы нависали над окрестными лачугами, вынуждая проходящих мимо орков и гоблинов втягивать головы в плечи. Внутри дом был обставлен предельно просто. Минимум утвари, множество арбалетов на стенах, узкие окна. Генерал не питал иллюзий насчет местных нравов.

— Хома, Фредерик попросил нас о помощи. Ему нужен небольшой отряд провожатых на восток. И еще кое-какая помощь по прибытию. Передаю тебя в его полное распоряжение.

Хома поднял брови:

— Сэр, наша армия разбита, и я нужен здесь…

— Мне виднее, Хома, где ты нужен, — мягко срезал его Коврижка. Хома пожал плечами. За годы совместной службы он хорошо узнал командира и не стал спорить дальше. Приказ есть приказ.

— Фредерик, вам слово.

— Паладин спокойно кивнул, и капитан понял, что этот высокий черноволосый мужчина лет сорока равен по чину самому Коврижке.

— Хома, мне нужно добраться до долины Всех Ветров. Бывали там? Это на восток от ущелья Костей.

Хома кивнул. Ущелье было ему хорошо знакомо. В нем он когда-то наголову разбил шайку гоблинов, грабящих окрестности этого городка.

— От ущелья еще примерно два дня пути. Дорогу я знаю, но один не доеду. Места шальные, так что нужны люди. Примерно десяток. Больше – привлечем внимание. Меньше  — можем не пробиться.

— А что там, в долине Всех Ветров? – внезапно спросил Хома. Именно этот вопрос показался ему важнее других. Ну а что еще спрашивать, когда приказ уже получен?

Он ожидал, что паладин тут же надует щеки и начнет вещать о секретности, но тот лишь улыбнулся и ответил:

— Школа.

 

***

 Они покинули Даррак через три дня. Верхом на маленьких, но чрезвычайно выносливых лошадках, неприхотливых в еде и питье. Проезжая по извилистым улочкам, Хома вспомнил, какой была эта деревенька год назад. Пара десятков домиков из глины, да столько же шалашей. Теперь же город опоясывал крепкий частокол, возвышались бараки солдат и дома офицеров. Да и самим жителям перепало немало. Инженеры щедро раздавали строительные материалы и обучали орков премудростям строительства. Наиболее влиятельные аборигены давно перебрались в прочные армейские палатки. А вождь самого сильного в городе клана, исполняющий роль городского головы, жил в свежесобранном, причудливо украшенном деревянном «дворце». Правитель особенно гордился тем, что его хоромы были почти такими же высокими, как дом генерала.

С собой Хома взял Арчибальда, самого проверенного своего ротного. А остальных подбирал уже сам Арчи. К удивлению капитана, среди них оказался и Роланд. После полученной взбучки парень блестяще показал себя в ночном бою и Арчи твердо вознамерился «делать из него человека». Сейчас лучник ехал замыкающим, поминутно оглядываясь — не скачет ли враг. Взволнованный, но полный решимости выжить, он напоминал Хоме его самого в первые месяцы службы. Это потом, после долгих битв, капитан разучился ценить и свою и чужую жизнь. Ничего не поделаешь, такая служба. Более пяти лет он бьется в лесах, полях, горах и, наконец, в этой треклятой степи. И не будет конца этим битвам ни через год, ни через два. Велика ты, Оркесия!

 

***

Дорога до гор была спокойной, но возле самого ущелья путники столкнулся с какой-то пешей гоблинской шайкой. Переоценив свои силы, зеленокожие бросились в атаку, отчаянно улюлюкая. И откатились назад, потеряв нескольких товарищей под клинками солдат. Роланд и еще один стрелок спрыгнули на землю и потянулись к висящим на спине колчанам. Засвистела тетива — и двое разбойников покатились по земле. Оставшиеся бросились во все стороны. Солдаты вместе с Арчи настигли разбойников и принялись рубить их мечами и топтать копытами коней. Роланд и второй стрелок выпускали стрелу за стрелой. Капитан Радов занес было палицу для удара, стремясь расколотить череп ближайшего оборванца, как вдруг сердитый рык Фредерика обрушился на него ушатом холодной воды.

 — В седла, идиоты! Скорее в седла! Это могут быть загонщики. Ходу! Ходу! Если кого ранят, бросаем здесь. Хома, живо!

К счастью, ватага гоблинов была так напугана, что не смогла помешать поспешному отступлению. Вслед солдатам полетели стрелы уцелевших. Но стрелки из них оказались неважные, и отряд оторвался без потерь. Вихрем они пронеслись по ущелью, и вновь вырвались на степные просторы, уходящие далеко на восток.

Прошло уже полдня со стычки, а они все сказали без остановки. Несмотря на то, что погони за ними не было, Фредерик продолжал гнать их вперед. Лишь ближе к вечеру путники перешли на рысь, а затем и вовсе пошли шагом, дав животным отдохнуть. Солнце медленно приближалось к линии горизонта, вытягивая тени всадников в длинные кляксы. Вокруг не было ни души, только ковыль медленно колыхался под порывами ветра. Роланд достал из котомки дудочку, и над степью разнеслась нежная, печальная мелодия.

Фредерик и Хома ехали впереди отряда. Их невысокие, но крайне выносливые лошадки лениво переставляли копыта, и устало пофыркивали.

— Это была обычная шайка, Фредерик, – произнес капитан после затянувшегося молчания.

— Да, — коротко ответил паладин. Его низкий, с хрипотцой голос поневоле привлекал внимание каждого, кто оказывался в поле его действия. — Капитан, простите, что кричал на вас при солдатах.

— Если вы так боитесь дороги, что ждет нас в долине? —мрачно спросил Хома.

— В долине нас ждет школа. Все, что я рассказал в Дарраке – правда.

— И кого может бояться директор школы для дикарей? — усмехнулся Хома. – Второгодников?

— Скорее, отличников, – сухо ответил Фредерик. — Отличников из соседней школы.

Некоторое время они ехали молча. Паладин всматривался в горизонт, окидывал взглядом окружающий пейзаж. Каждый вечер он выбирал места для ночной стоянки по собственным ориентирам. И сейчас, похоже, был чем-то недоволен. Далеко впереди из густых зарослей ковыля торчало перекрученное сухое дерево. Отряд держал путь точно на него, и капитан даже решил, что Фредерик решит заночевать там. Но ожидания не оправдались. Дерево величественно проплыло мимо, покачивая сухими ветвями.

— Когда мы приедем, — нарушил молчание Фредерик, — все будет хорошо. Это спокойное место.

— Не знал, что мы забрались в Оркесию так далеко.

— Почти сразу там оказались. Долина Всех Ветров — это место, где разные племена и кланы собираются для торговли. Это сердце юга Оркесии. На севере есть еще одно такое место, но там командуют эльфы.

На горизонте показалось еще одно сухое дерево, неотличимое от предыдущего.

— Тут что, лес стоял? – спросил Хома

— Да черт его знает, – тихо ответил Фредерик, — мы, кажется, отклонились от курса. Если через полчаса не упремся в сухое русло реки, становимся на ночлег. Утром разберемся.

Ветер не стихал, донося до всадников ароматы степных трав. Дерево приветливо покачало сухими ветками и скрылось позади.

— Кстати, о лесе. Хома, расскажите о начале своей службы, пожалуйста.

— А что рассказывать? Дёрнул в город из родного села. Семья-то у нас большая, земли на всех не хватило. Вот и выпало в строевую идти. Месяц нас гоняли в учебке, а потом в Шабонию повезли. У них как раз стычка с эльфами случилась. А мы разнимать должны были.

— Говорят, эльфы так красивы, что их невозможно убить, – задумчиво проговорил Фредерик, – сердце от такой красоты замирает.

Хома покосился на паладина:

— А то вы эльфов не видели. Красивые, конечно. Но как принялись шабонийских крестьян резать безоружных, стало не до красот. Мы им крепко всыпали тогда. Думали, до Сердца леса дойдем. Да упырь этот проснулся, Владыка темный, чтобы его. Мы вечером еще эльфов по дубравам гоняли, а утром союзниками проснулись. Я крепко там отличился, меня даже в столицу отослали. Грамоте подучили, натаскали немного, и взводным на новый фронт.

— Темные потому и подняли голову, что серьезно дела завертелись в те дни, – глухо ответил Фредерик. – Думали нас по одиночке разбить. Эх, как же все просто было до этой войны.

— Да уж, хмыкнул Хома, – о таком никто не думал. Нам священники говорили про котел, из которого орки сами лезут. Опрокинем, дескать, котел, и войне конец. А оно вот как.

Хома кивнул на линию горизонта.

— Успели после победы домой съездить? – участливо спросил паладин.

— Успел. Еще когда на офицерские курсы приезжал. Отдал семье жалованье, командование ротой принял и сюда. Мне тут деньги ни к чему, а им подспорье. Тяжело в селе.

Они помолчали.

— Хома, вы даже не представляете свою уникальность. Любого солдафона спроси, он тут же скороговоркой отбарабанит: «эльфы —союзники». А офицер еще и о эльфийской культуре затянет волынку.

— О культуре и я могу, – пожал плечами капитан, – был я в борделе с одной эльфийкой, так она…

Паладин расхохотался.

— Вы прекрасны, Хома, право слово. Когда Коврижка рассказал о вас, я не поверил своим ушам. Вы знаете, из-за чего случился тот сыр-бор с ушастыми?

— Говорили, землю не поделили. Потом не до подробностей стало.

— Между Центральными королевствами и Волшебным лесом есть многовековой договор о границах. По нему территорией эльфийского королевства считается Волшебный лес. Всё, других условий нет. Сто лет назад лес стал расползаться по округе, отъедая по чуть-чуть земли Шабонии и еще немного у других королевств. Ну и у Оркесии тоже, хотя здесь на это всем наплевать. А Шабонии не наплевать – десять лет назад лес добрался до распаханных земель. Пять лет назад без наделов осталось так много крестьян, что началось восстание, и туда отправили вас. Через двадцать лет Шабония как страна развалится или будет вынуждена отвоевывать земли у эльфов. Или воевать кого-то из соседей. То есть, будет война или с самими эльфами или центральных королевств друг с другом. Такое вот у нас союзничество с Перворожденными получается.

Сказав это, Фредерик сплюнул на землю. Хома возразил:

— Разве эльфы не понимают этого?

— Еще как понимают. Потому и мы, и они в Оркесии торчим. Эта степь граничит и с нами, и с их лесом треклятым — огромный простор для маневра открывается.

Несколько минут они шли молча, а затем Хома спросил:

— А это не тоже самое дерево?

 ***

 …Кривое, в человеческий рост, деревцо помахивало сухими ветками и поскрипывало в такт порывам ветра. Солнце уже наполовину опустилось в уходящее вдаль море ковыля. Где-то ухала ночная птица. А они в очередной раз выехали к мертвой осине. Хома выругался. Фредерик спрыгнул с лошади, пригладил собранные в хвост волосы рукой и осторожно подошел к дереву. Сухие ветки продолжали подрагивать, словно дерево было живое. Паладин осторожно вытянул из ножен двуручный меч и нараспев затянул молитву. Хома знаком приказал солдатам спешиться и сам спрыгнул на землю. Верная боевая палица сама легка ему в руку. Такие колотушки нравились ему больше клинков с самых первых дней службы. Закаленный в простом крестьянском быту, он бил ею с такой силой, что головы орков и гоблинов сплющивались с одного удара. Голос Фредерика усилился и стал одновременно отдаленным, словно его хозяин читал псалмы откуда-то из-под земли. Дерево продолжало покачиваться и скрипеть, но теперь в его скрипе чувствовалась явная угроза. А еще капитан внезапно осознал, что ветер стих и скрип сучьев не связан с…

…высоко в воздух взлетел пылающим лунным огнем клинок Фредерика…

…настала абсолютная ночь. Хома плыл сквозь черноту, крепко сжимая рукоять верной палицы. Вокруг не было ни единого источника света, темнота была осязаемой, словно вязкая темная вода. И в этой воде был кто-то еще. Он чувствовал биение чужого сердца, какое-то неясное шевеление там, в глубине. А затем и тонкий, зовущий свист. Свист, который не могли издать человеческие губы. Всепроникающий, холодящий кровь. Усилием воли капитан взял себя в руки и попытался поплыть на звук. Где-то впереди мелькнула искорка света, за ней еще одна. Он рванулся сильнее, чувствуя, как заканчивается воздух в легких. А затем бескрайнее звездное небо обрушилось на него миллионом огней…

Он вновь стоял на четвереньках посреди степи, а вокруг лежали без движения его соратники. В нескольких шагах от них подросшее и обретшее контуры человеческой фигуры дерево оплетало руки-ветвями отчаянно отбивающегося Фредерика. Тот хрипел, пытаясь сорвать с горла одну из веток. Времени не было. Хома разбежался и прыгнул вперед, вкладывая в удар всю свою силу и всю свою ненависть к недавней черноте, свисту и равнодушным толчкам чужого сердца. От удара по стволу осины пробежала глубокая трещина. Из нее медленно выступила вязкая темная жидкость, и дерево отшатнулось назад. Следующий удар пришелся на ветвь, чей тонкий конец душил паладина, и переломил ее пополам. Злобный потусторонний вой наполнил степь. Не боли, ярости из-за сорвавшейся добычи. Хома ударил тварь снова и затем еще раз. Во все стороны полетели осколки сбитой коры и капли чего-то, похоже на кровь. А затем одна из внезапно удлинившихся ветвей хлестнула его по ногам, валя на землю. Упав, он перекатился по траве и снова вскочил. Ветвь вновь замахнулась, но он отбил ее ударом палицы. В это время отдышавшийся Фредерик нащупал выпавший меч и одним ударом отсек ее. А Хома мощным ударом углубил трещину в стволе так, что вытекающая жидкость хлынула рекой. Дерево шаталось, воя на все лады. Паладин перекрестился и что-то прошептал, после чего выставил вперед руку с открытой ладонью. Полыхнуло короткое голубое пламя, и проклятая древесина загорелась, словно солома. Новый вой, переходящий в оглушительный потусторонний свист, сбил обоих воинов с ног. Следя за умирающим монстром, Хома Радов плащом сбивал пламя с занявшейся травы. Получить на свою голову еще и степной пожар было бы слишком для этого вечера. И только убедившись, что все в порядке, он устало опустился на землю. Апатия волной накатила на него. Фредерик суетился, бил по щекам по-прежнему лежащих на земле солдат, а капитан с содроганием вспоминал опутавший его черный кокон и толчки чужого сердца. Он явственно слышал их и сейчас, наяву. По мере того как остывали угли, в которые превратилась осина, они замедлялись и становились все слабее. Еще удар. Затем еще один, едва различимый. Всё.

 ***

Из десяти ехавших с Хомой и Фредериком солдат, четверо так и не очнулись, не вырвались из зыбкой черноты. Оставшиеся были бледны, испуганы и не хотели говорить о случившимся. Они просто пили крепкое вино из мехов Арчи, пока Фредерик отпевал погибших. Методично рыли могилы, вгрызаясь в твердую землю, заслоняясь простым трудом от пережитого ужаса. А потом и эти скупые эмоции закончились. Ветераны, прошедшие войну и, казалось, повидавшие на своем веку все, сидели и молча смотрели на небо. Со стороны они, должно быть, были похожи на стайку воробьев, ждущих рассвета. И только когда небо на востоке стало розоветь, а птицы запели, они по-настоящему поверили в то, что остались живы.

Удивительно, но лошади не пострадали и спокойно паслись всю ночь. Садясь в седло, Хома, наконец, выдавил из себя накипевший вопрос:

— Что это было, Фредерик? Кто это был?

— Эльфийские штучки, — коротко ответил тот, — Они многому научились после того, как разграбили библиотеки темных магов.

— Но они же союзники! — возмутился было Хома, но вспомнил вчерашний разговор и только ошарашено посмотрел на паладина.

— Вот-вот, — бросил тот и пришпорил коня, — союзники.

 ***

Остаток пути к Долине Всех Ветров прошел без приключений. Их встретила огромная толпа орков и гоблинов, с барабанами и огромными дудками. Повсюду сновали дети кочевых народов — юркие, плохо одетые и невероятно возбужденные. В толпе Хома с удивлением заметил и нескольких человек в форме стражников, а также широкоплечего гнома с широкой рыжей бородой до пояса. Да и сам город, раскинувшийся в долине, существенно отличался от Даррака в лучшую сторону. Его опоясывала каменная стена, а в центре возвышался целый квартал сложенных из камня домов. Судя по тому, как часто взгляд Хомы задерживался на прогуливающихся по городу гномах, где-то неподалеку они открыли шахту. Такой вот городок вполне мог находиться где-нибудь в провинции одного из Центральных королевств с небольшой поправкой на внешность аборигенов. Откуда-то из глубины души поднялось ощущение умиротворения и покоя. Он оглянулся на спутников: едущие рядом с ним Арчи и Роланд тоже улыбались, глядя на столь теплый прием. Фредерик и вовсе спешился и о чем-то толковал со здоровенным мускулистым орком в огромном жестяном головном уборе. Паладин явно чувствовал себя здесь в своей тарелке.

Их поселили в двухэтажной казарме, стоящей недалеко от школы — большого поля с длинными скамьями под навесами, вмещавшего в себя всех желающих. По вечерам и в особые дни здесь собирались вожди местных племен для решения важных вопросов. А днем «школа» была полностью отдана на откуп паладину и его ученикам.

В городе квартировалась отдельная воинская часть, но ни Фредерик, ни Радов с солдатами не подчинялись им. Генерал подчеркнуто уважительно раскланивался с паладином при встрече, что укрепило подозрения Хомы о неофициальном, но очень высоком статусе храмовника в армии.

Фредерик предложил Хоме присутствовать на уроках, так как его громкий командный голос может пригодиться в процессе обучения. Делать в Долине было абсолютно нечего, да и наставления Коврижки хорошо отложились в памяти, так что тот согласился на столь необычную просьбу. И, с облегчением отодвинув в сторону бесконечный воинский быт, окунулся в полузабытую атмосферу учебы.

 ***

 — Вот смотри, Орбоб, у тебя два метательных ножа на поясе. И еще один тебе даст твой сосед. Нет, не навсегда, Орбоб, ты должен будешь его вернуть. Но сначала скажи: сколько у тебя ножей сейчас? Почему четыре? Ах, еще один в сапоге! Молодец! Какой умница! А теперь верни соседу его нож. Верни, или наш капитан очень рассердится. Верно, капитан?

 ***

— Далеко на Западе и далее к северу раскинулся Волшебный лес. В нем живут эльфы и только там чувствуют себя как дома. Запоминайте дети, это очень важно. А на Юго-западе располагается Союз Срединных королевств. Это самые прекрасные края из всех, что можно найти, если пойти в сторону заката. Между членами Союза нет распрей, нет войн. Все мирно трудятся или помогают другим народам. Как, например, мы помогли вам избавиться от гнета Темного Властелина. И как обязательно поможем вашим собратьям стать независимыми от эльфов. Ведь вам нравится степь, а не лес, правда?

 ***

— И запомните, «жи» и «ши» всегда пишутся через букву «и». Вот она, на нашей грифельной дощечке. Всем видно? Никто не может стать воином Срединных королевств, если пишет с ошибками. Что ты говоришь, Груорх? Конечно, наш капитан тоже знает, как правильно писать слова. Иначе не видать бы ему своих капитанских нашивок как своих ушей! Хома, пожалуйста, напишите нам слово «шило». Мы очень-очень вас просим!

 ***

Быть «нашим капитаном» нравилось Хоме все больше. Месяц летел за месяцем. И без того немалое количество учеников все прибавлялось. Вместо одного класса уже занималось три, по очереди. Так что Хоме все чаще приходилось помогать Фредерику и с уроками и подготовкой к ним. А порой и подключать солдат. Больше всех усердствовал Роланд, которому такая служба нравилась куда больше, чем ночные сражения с гоблинами или эльфийские ловушки. Хома не знал, как в точности обстояли дела со сном у других членов его отряда, но он сам частенько просыпался в холодном поту. Забыть ожившую осину было очень, очень сложно. Впрочем, и без нее хватало мелочей, напоминающих капитану Радову о том, кто он и где находится.

 ***

— Сегодня мы поговорим об истории, которая случилась в нашем королевстве Шабония. Я знаю, многие из вас думают, что эльфы и люди всегда идут рука об руку. И, если эльфы обижают орков на севере, то и мы скоро начнем обижать вас. Это не правда. Капитан, расскажите о том, как эльфы решили украсть нашу землю в Шабонии…

 ***

 В тот же вечер, когда уставшие воины ужинали в местной корчме, открытой предприимчивым хоббитом, Хома спросил:

— Фредерик, а, действительно, почему мы эльфов просто так не додавим?

Тот усмехнулся:

— Да не так-то просто их додавить. У эльфов заключен союз с драконьим племенем. Так что воевать придется всерьез. Нас поддерживают гномы, но им нет особого дела до наземных страстей. Если станет жарко, они просто запрутся в своих подземельях, и будут ждать развязки.

Паладин с аппетитом продолжил уплетать жаркое. Прожевав, он добавил:

— Откровенно говоря, воевать на территории Срединных королевств больше никто не хочет. Это опасно и очень тяжело. Хватит, навоевались за эти годы досыта. Так что теперь мы будем нести свет в Оркесию еще очень долго.

Сидящий с ними за столом Роланд покачал головой:

— Вы так спокойно говорите о возможности войны с Перворожденными! Они же дали нам великую культуру, их музыканты и художники опережают время своим искусством.

Паладин усмехнулся и подложил себе еще каши.

— Роланд, история зарождения человеческой письменности покрыта мраком. А наиболее упрямыми сторонниками теории о эльфийской помощи человечеству являются сами эльфы. Зато доподлинно известно, что ранее на территории большинства наших королевств был Волшебный лес. Люди пришли сюда из жаркого южного континента и смогли отвоевать себе место у эльфов. Умели они тогда писать или нет — я не знаю. Важно ли это? Для меня нет. Что же до эльфийской мазни, на мой вкус она чересчур сложна и переполнена символичными образами.

В спор включился Арчи, который уже доел и сыто оперся на грубо сколоченный стол:

— Кстати об эльфах. Местная стража шепнула, что один сегодня явился в город.

***

 В том, что эльфы посещали зону человеческой оккупации, не было ничего необычного. Люди также колесили по северной части Оркесии, где стояли эльфийские воинства. Правила требовали лишь обязательных отметок в крупных городах, а дальше — твори, что душа пожелает. Союзные расы должны помогать друг другу, верно? Видимо и этот эльфийский бард приехал в Долину по зову братского долга. Или собирался заработать немного денег своим мастерством. Прямо сейчас он сидел у стены одного из домиков на городской площади и бренчал на лютне. Вокруг него постепенно собиралась немалая толпа. Худой, поджарый эльф с маленьким шрамом на брови давал несколько звучных аккордов, после чего кричал на орочьем языке короткие фразы и снова принимался за игру. Немного понимавший язык степей Хома понял, что эльф рассказывает балладу о Великой войне. О том, как люди и эльфы боролись с Темным Властелином, поработившим степи. Капитан обернулся и посмотрел на Фредерика. Тот внимательно смотрел на музыканта. Ни один мускул не дрогнул на лице опытного воина. Он слушал.

А вокруг разносилось одобрительное угуканье и порыкивание. В особо драматических местах некоторые орки и гоблины вскидывали вверх оружие. Им нравилось.

Повествование лилось рекой, отдельные фразы складывались в истории. Люди изо всех сил боролись со злом, а эльфы старательно помогали им в трудную минуту, наставляли и просвещали. Мудрые и прекрасные жители Вечного леса, всегда готовые прийти на помощь. И чем больше пел заезжий бард, тем больше проступала печать усталости на лице Фредерика. Бесконечные занятия, короткие тайные командировки, куда он не брал даже Хому, тренировки с оружием и долгие молитвы — откуда в этом человеке столько силы? Увы, сейчас он выглядел так, будто она вся разом его покинула. Развернувшись, он медленно пошел с площади к штаб-квартире. Приказав Арчи следить за ушастым, Хома последовал за паладином.

— Тяжело, Хома. Как же тяжело тащить всё это, – сидящий в кресле паладин развел руками, стремясь охватить все окрестные степи, – всё это к хоть какому-то подобию настоящей жизни. Этот ушастый стервец переигрывает нас. Что делать?

Радов плеснул себе и капитану вина в грубые деревянные кубки. Отхлебнул и поморщился. Крепкое кислое вино шибало в голову с первого же глотка.

— Да что может этот бард, Фредерик? Мы в два счета вышвырнем его отсюда.

— Не надо, – храмовник повысил голос, – нет! Он зажигает искры в их душах, а вы хотите еще и мехами подсобить?!

Хома тактично промолчал. Фредерик продолжал разоряться:

— Музыка! Конечно, на что им еще уповать? Если даже Роланд и другие солдаты готовы на карачках ползать перед их культурой! Чего говорить о тех, кто кроме идиотских барабанов и не слышали ничего! Что может этот бард? О, через месяц вы всё увидите! Плясать голыми при Луне интереснее, чем у доски!

Злость придавала Фредерику силы. Щеки его зарумянились, в глазах появился прежний деловой блеск. Хома почесал голову и налил себе еще вина.

— А почему мы сами не устраивали дикарям танцульки по вечерам?

— Потому что я учитель, а не музыкант. Я умею убивать, молиться и учить. У меня была всего одна короткая жизнь. И в ней не нашлось места для музыки.

— Так разве бардов мало в королевствах? – вскинул брови капитан.

— Мало. Да и материал из них… не ахти. Мы делаем тут то, что умеем. Строим города, школы, учим шить одежду, рассказываем о Боге. До сегодняшнего дня никто не считал, что развлечения тоже нужно брать с собой. Но теперь я волнуюсь, что мы сильно просчитались. Обратили внимание, как гоблиноиды смотрели на ушастого прощелыгу? Я рассказываю их детям одну историю, а он другую. Чуть-чуть. Кому они поверят? Хороший вопрос.

— Чтобы заинтересовать орков, не нужно играть как эльф, – заметил Хома. Нужно лишь хоть как-то уметь играть. Мало ли умельцев? Да хоть бы и среди солдат?

— Придется придумать что-то, – Фредерик потер виски, – но что играть? Музыкальные уроки истории? Они ведь слышали все это, им будет неинтересно. Может и в самом деле зарезать эльфа?

Хома отставил чашу в сторону и нахмурился. Неуловимая мысль крутилась в голове, но не могла оформиться в слова. Ее приходилось разматывать, словно клубок ниток, виток за витком.

«И люди и эльфы, – думал он, – мало чем отличаемся друг от друга в глазах оркессийцев. Пришли из далеких земель, чего-то хотим, чему-то учим, развлекаем. А чего хотят сами орки? Неужели ничего? Конечно, здесь тысячи лет ничего не происходило, пока королевство Темного владыки не обратило на них внимание. Но чего-то же они все-таки хотят? Да хоть бы и на самом простом уровне?»

— А если мы будем рассказывать о них самих? – выпалил он, все еще не понимая до конца, что хочет сказать этими странными словами.

Паладин внимательно посмотрел на него. В это время, внизу, Роланд достал дудочку и облизал губы. Фривольная песенка разнеслась по дому, вылетела в окна и взмыла к небу.

 ***

Следующие несколько суток слились для Хомы в один большой, бесконечный день. Он полностью подменил Фредерика в школе, пытаясь совладать со стаями беспокойных учеников. То, что с такой легкостью удавалось мудрому и харизматичному паладину, для воина оказывалось почти непосильной задачей. Почти — потому что Хома за годы бесконечных войн научился самому главному. Он умел стиснуть зубы и исполнять свой долг до конца. И только так продирался сквозь лень и упрямство учеников. А в это время Фредерик с Роландом спешно готовя ответный удар заезжему менестрелю.

А тот выступал каждый вечер, собирая вокруг себя весь город.

 ***

А на четвертый день на городскую площадь вышел Роланд и заиграл на дудочке короткую, лихую мелодию. В ней не было ничего от того «почти эльфийского» изящества, которым ранее так гордился юный музыкант. Простые, почти шутовские нотки. И простые слова, которые выкрикивал взводный Арчибальд. Они вдвоем начали рассказывать свою историю, и дрогнули пальцы на струнах у сидящего на другом конце площади эльфа.

Все больше орков подходили к человеческой труппе, жадно внимая каждому слову. Арчибальд пел не о людях и не об эльфах. Героями их истории стали трое орков и гоблин, призванные в армию Темного владыки, но не желавшие воевать. Вот они прогуляли общий военный сбор (смех в толпе), вот они украли курицу у крестьянина (довольное хмыканье), а вот они попали в плен к эльфам и сбежали оттуда, прихватив с собой бочонок волшебного вина (всеобщий гогот).

Музыка была простой, слова песен нескладные и сбивчивые. Кое-что Арчибальд, видимо, и вовсе придумывал на ходу. Но это было не важно. Оркам впервые рассказали о них самих. И им было не стыдно смотреться в это зеркало.

Хома с большим трудом выбрался из толпы и встретился взглядом с сидящим в одиночестве эльфом. Внешне бард сохранял ледяное спокойствие, продолжая играть в пустоту. Но в глазах его пылала дикая страсть. Куда там большим планам и большим войнам, утонченным стратегиям и интригам! Все это меркло перед завистью одного музыканта к другому. Сердце Хомы ёкнуло, и он твердо решил, что с завтрашнего дня к ушастому прирастет невидимый, но очень внимательный хвост.

***

 Беда пришла через неделю. Уже уехал посрамленный бард, и работа заспорилась с новой силой. Все стало по-прежнему и даже лучше, ведь Роланд с Арчибальдом придумывали все новые истории. Но вдруг…

…Фредерик тяжело дышал и стонал. Из его груди торчала тонкая, изящная стрела с ярким, вызывающим оперением. Это были цвета местного правящего клана, но сама стрела явно не была орочей. Слишком прямая, слишком идеальная, из совершенно иной породы дерева. За годы бесконечной войны Хома насмотрелся на разные стрелы: грубые орочьи, кривоватые гоблинские поделки, простые, но надежные человеческие, гномьи «бронебои» и, конечно же, шедевральные эльфийские. Поддельное оперение не смутило его ни на минуту. Вокруг толпились местные мальчишки. Они и привели Хому сюда, к учителю. И теперь жадно, с тревогой заглядывали ему в глаза. Ведь он же светлый, один из тех, кто пришел сюда и дал им все. Он же поможет любимому учителю? Правда? Их оттеснил подоспевший полковой лекарь с двумя солдатами, тащившими носилки.

Капитан обхватил голову руками. Как же так? Ведь эльф уехал в сторону границы. Верные гоблины отслеживали его путь двое суток и были уверены, назад он не повернул. Выходит, подлец как-то обвел их вокруг пальца и вернулся, чтобы отомстить. Безумец! Он отчаянно посмотрел вверх. Что сейчас поделывают там, на небесах? Увы, лишь диск солнца медленно вставал с востока. Начинался новый день, ужасный новый день. С каким сердцем вечером выступят Роланд и Арчи? У него перехватило дыхание. Роланд!

Ноги несли капитана быстрее ветра. Ходу, ходу! Он ничем не мог помочь Фредерику, но, возможно, еще успеет к штаб-квартире, к ребятам. О, как же они расслабились здесь, на чужбине, — горько подумал он. Никто не надевал доспехи, оружие носили лишь как символ власти, забросили тренировки. Наивные глупцы!

Рядом с их штаб-квартирой собралась огромная толпа орков с оружием. «Опоздал!», – обреченно подумал Хома. Зеленокожие послушно расступались перед ним, открывая проход к изломанному, худому тельцу. Втоптанные в грязь светлые волосы, тонкий, искривленный в предсмертной гримасе рот, рубец от топора через все лицо, перечеркивающий старый шрам — со смертью эльфийский менестрель растерял всю свою красоту. А на крыльце сидел бледный, но живой Роланд. Он баюкал в руках юного орка со стрелой, торчащей из груди. Тот всхлипывал и прижимал красный от крови ком ваты к ране. Хома вспомнил, что его парни больше не репетировали в одиночестве, с ними всегда был кто-то из местных поклонников. Даже некоторые их ученики прогуливали уроки в них в штаб-квартире, на что учитель смотрел сквозь пальцы. Ведь плясать под музыку интереснее, чем у доски. Мастер Фредерик абсолютно прав в этом. Ох, Фредерик…

Капитан посмотрел на свою руку, все еще крепко сжимавшую палицу. Да что может сделать эта бесполезная колотушка сейчас? Что может сделать он сам? Вокруг него все еще шла война, но ее нельзя было выиграть ни крепкими мускулами, ни смертоносным оружием. Он ловил на себе сотни взглядов. Сама Степь смотрела сейчас глазами жителей Долины Всех Ветров. Тысячелетняя степь смотрела на Светлого человека. Сдюжит ли? Осилит ли?

 ***

Солнце поднялось в зенит, укоротив тени. Взрослые искали укрытия в тени, предаваясь дневному сну. Но их дети продолжали сидеть в школе в ожидании учителя. Придет ли он? Лекарь был скуп на обещания и прогонял гонцов. Место на передней скамье пустовало. Сидящий тут паренек сейчас был рядом с учителем, вместе с ним балансировал на грани жизни и смерти. Вернется он сюда или нет, он уже стал легендой племени. Тем, кто совершил Поступок.

К помосту с доской и учительским столом вышел уставший Хома и оглядел класс.

— Здравствуйте, дети. Сегодня мы продолжим разбираться со сложением и вычитанием. Эй, Гррыр, я тебя вижу, стервец этакий! Смотрите в оба и запоминайте. Потом проверю у каждого, вы меня знаете. Вопросы есть? Нет? Чудесно. Начинаем!

____________

Сентябрь 2011

Автор: Денис Скорбилин

Один шаг

Один шаг

 Одним холодным и ветреным днём Любовь и Ненависть решили сойтись в смертельной схватке, чтобы выяснить кто из них сильнее. Они превратились в людей и отправились в старую покрытую лесами долину, взяв с собою верных соратников. Так образовались два лагеря, одним из которых командовала Любовь, а во главе второго стал Ненависть. За Любовью пошли Дружба и Уважение, а к Ненависти присоединились Одиночество, Измена, Презрение и Ревность.

Перед тем как отправиться в долину, Ненависть, высокий черноволосый мужчина, сказал златокудрой деве Любви:

- Наконец-то я уничтожу тебя».

На что та с удивлением ответила:

- Странно, но мои чувства к тебе сходны.

Стоящий поблизости высокий мужчина с азиатскими чертами лица кивнул. Он знал, что Любовь как ничто другое способна разделять чувства других и уважал её за это.

На этом обмен любезностями закончился, и воюющие стороны отправились занимать позиции.

На краю долины стоял старый замок, некогда принадлежавший хозяину этих земель. Ненависти и его бойцам понравились полуразрушенные своды, мрачные подземелья и маленькие, больше похожие на бойницы, окна. Любовь и её товарищи предпочли большую поляну в нескольких часах пути от замка. Они разбили палатки и зажгли костер, собираясь разработать план осады замка. Между лагерями протекала река, по обе стороны от которой тянулась полоска леса.

 

Темнело.

 

В замке Ненависти царила возбужденная атмосфера. Презрение и Измена обсуждали подробности предстоящей осады. Замок окружал полузасыпанный ров, под воздействием времени превратившийся в овраг с мутной жижей на дне. Узкие ворота в замок не поднимались, а в задней стене зиял огромный провал. Если бы у Любви было больше сторонников, осада замка не заняла много времени.

Измена предложил использовать численное преимущество и узость обоих входов, чтобы поставить засады с арбалетами. Презрение утверждала, что такие неумехи как Любовь и её товарищи не обнаружат пролом и глупо погибнут в лобовой атаке. А Ревность делала вид, что военный совет ей неинтересен, а сама молча завидовала красноречивому Измене. Сама она слабо понимала в стратегии, зато хорошо разбиралась в ядах, и решила, что если этот ловкач и дальше будет любимчиком Ненависти, то ненадолго переживет Любовь.

Все разговоры, убеждения и пререкания стихли, когда Ненависть поднял руку, сжатую в кулак. Другой рукой он почесал косматую черную бороду и голосом, не терпящим возражений, изрек:

- Мы не будем ждать атаки этих ничтожеств. Вы трое и Одиночество выступите в полночь. А на рассвете перережете спящим глотки!

Войско, услышав приказ, всполошилось. Презрение, тряхнув черными, как смоль, кудрями, заявило, что этот план намного хуже её собственного. Ревность разозлилась из-за того, что Ненависть высказал этот план первым, а Измена заподозрил своего лидера в предательстве. Однако ни один из них не выступил открыто против Ненависти, который был им не только лидером, но и родным отцом. А иногда и коллективным ребенком, наполняющим их существование смыслом. Измена быстро отыскал Одиночество, который бродил по мрачным подземельям и, рассказав ему о приказе Ненависти, отправился наверх, вздремнуть перед атакой.

В это время, в лагере за рекой царило веселье. Любовь и Дружба разглядывали звезды, а Уважение читал им стихи. Ничего толкового насчет штурма они не придумали, решив разобраться с планом по прибытию. Уважение взял в поход шахматы, и Дружба решил показать ему несколько интересных этюдов. Так они коротали время, пока Любовь смотрела на них сквозь дрожащее пламя костра. Затем она уснула.

Наигравшись, Дружба и Уважение кинули жребий, и первую половину ночи выпало сторожить лагерь Уважению. Дружба пожелал другу легкой вахты и отправился спать. Уважение подбросил дров в огонь и сел спиною к костру, чтобы свет не мешал вглядываться в темную лесную ночь. Ветер качал ветки деревьев и те шептались на древесном языке о чем-то, несомненно более важном, чем потревоженные амбиции нескольких стихий человеческой души. От скуки Уважение взял меч, привезенный с Востока, родины его тела. И встал в боевую стойку. Миг — и серебряная дуга засверкала, вспарывая сгустившуюся вокруг костра темноту. Несмотря на быстрые, резкие движения, Уважение был расслаблен и открыт внешнему миру. Шуршанье ежей, тихая поступь лисицы, крики сов — каждый звук был учтен, взвешен и отброшен как не несущий опасности. Час летел за часом, и перед утром Уважение разбудил Дружбу, чтобы тот продолжил нести вахту.

 

Утром.

 

Погода была еще хуже, чем накануне. Потянуло холодом от реки, и клочья тумана змеились по земле, подбираясь все ближе и ближе к остывающему кострищу, возле которого сидел Дружба, обняв боевой топор. Лес затихал. Дневные обитатели еще дремали в укрытиях, а ночные уже готовились ко сну. На востоке светало, звезды тускнели и гасли одна за другой.

До ушей Дружбы донесся треск ломаемых веток. Кто-то ломился через чащу, вскрикивая и ругаясь. Несмотря на то, что подобное передвижение могло быть чем угодно, кроме внезапной атаки на лагерь, Дружба перехватил топор и приготовился к бою.

На поляну выскочил оборванный, тяжело дышащий Измена. Глядя на его нескладную, худую фигурку, ярко рыжие волосы и слащавую улыбку на исцарапанном лице, Дружба почувствовал, как в нем закипает что-то такое, о чем Презрение могла бы многое рассказать.

Увидев, как кряжистый, мускулистый Дружба идет к нему, занося топор, Измена схватился за висящий на поясе короткий меч и умоляюще крикнул:

- Я с вами! Не убивайте!

На шум из палаток выскочили Уважение и Любовь. Измена бросил меч на землю, к ногам Любви. Они встретились взглядом и Любовь почувствовала, как мир раскалывается надвое. Одна её часть страстно ненавидела Измену, и пальцы даже рефлекторно сжались на копье. Проткнуть мелкого подлеца! Но другая сторона её характера видела маленького взъерошенного парня с расцарапанным лицом, бледного и перепуганного. И без сомнения, рискнувшего жизнью. Ведь Ненависть не умеет прощать.

- Я с вами – всхлипнул Измена.

И Любовь, властно подняв руку, остановила топор Дружбы. Измена перевел дух и затараторил:

- Ненависть послал нас атаковать лагерь. Я наврал, что пошел в разведку, а сам бросился к вам, чтобы предупредить. Мне с Ненавистью не по пути, он ненавидит каждого из нас. А я не хочу быть ненавидимым! Я хочу, чтобы меня любили!

- Твое решение достойно уважения, – сказал один из них.

- Мы любим тебя, – произнесла другая.

И лишь Дружба, нахмурив брови, спросил:

- Где ты оставил остальных?

Туман сгустился. В лесу ничего не было видно далее вытянутой руки. Устав ждать разведчика, воины Ненависти стали гадать, что могло приключиться с Изменой.

- Может быть, его убили? – спросил Одиночество.

- Скорее, он нашел себе новых друзей, – процедила Ревность и нервно пригладила короткие русые волосы.

И только Презрение ничего не сказала. Она была сыта по горло и недокормленным нытиком и психованной стервой, которые ничего не понимали ни в военном деле, ни в ориентировании на местности. «Проклятье! – подумала она: Зря Измена пошел в разведку. Нужно было сразу навалиться на них и перерезать, а не играть в стратегов. В конце концов, она решила, что Измена хоть и славился способностями лазутчика, но тоже мог заблудиться в клубах тумана. Это придавало надежды. Ведь если принять на веру предположения Одиночества и Ревности, им нужно немедленно отступать. Назад. С поражением. К отцу. Обнажив оружие, они отправились туда же, куда час назад пошел Измена.

Огибая стволы деревьев, бредя в белой мгле и спотыкаясь, Одиночество потерял своих соратников из виду. Пройдя еще с десяток шагов, он окончательно убедился в том, что заблудился. Это не удивляло, так как Одиночество всегда был один. Пустота была его уделом, крепостью, богатством и проклятием. Сколько раз он летел навстречу вспыхнувшему теплу, чтобы задуть его, едва насладившись, и снова низринуться в бездны одинокого существования! Однако сейчас для этого был не слишком подходящий момент. Ведь Одиночество, пусть даже с тонкой шпагой и стилетом за поясом, не был хорошим бойцом. А враги находились где-то поблизости.

Сделав еще несколько шагов, Одиночество наткнулся на крадущуюся в тумане Любовь. Встреча долговязого юноши с тонкой шпагой в руке и высокой сильной девушки с копьем обычно заканчиваются быстро и не в пользу бледного декадента. Но в этот раз все случилось иначе. Любовь с ужасом смотрела на выросшее из тумана Одиночество. Она никогда не признавалась себе, но именно он, символ разлуки и разъединения, был для неё наиопаснейший враг. Шпага медленно поднялась, нацелившись подрагивающим острием в сердце Любви. Торжествующая улыбка Одиночества раскаленным гвоздем впилась ей в душу, но в следующую секунду подбежавший Дружба коротко, почти без замаха, ткнул топором в плечо юноши. Одиночество отшатнулся и упал на спину, заливая землю густой кровью. К раненому прыгнул Измена, доставая короткий меч, но не успел. Топор Дружбы взлетел и упал еще раз. «Измена…» – прошептал юноша перед смертью, глядя в глаза предателю.

Обладающая хорошим слухом Ревность слышала, как погиб её соратник и мягким пружинящим шагом отступила назад. Им нанесли поражение, и ей оставалось лишь одно — вернуться назад, чтобы попробовать сокрушить Любовь, когда она придет к ним. В их замок. Похоже, той же точки зрения придерживалась и Презрение. Ревность встретилась с ней на реке, когда та нащупывала брод.

Сторожащий лагерь Уважение вскочил на ноги, когда сквозь туман проступили фигуры идущих. Мрачный Дружба оттирал топор пучком травы, а Измена вел под руку бледную Любовь. Убедившись, что все целы, он напоил Любовь горячим чаем и уложил спать, а сам принялся расставлять фигуры на доске. Увидев, что Дружба и Уважение играют в шахматы, а Любовь спит, Измена заволновался:

- Неужели мы не будем преследовать остальных? Это хороший шанс оставить Ненависть без войска!

На это Дружба ответил ему:

- Любовь устала и нуждается в отдыхе. К тому же, сторонники Ненависти и сами неплохо справляются с собственным уничтожением.

Грубый намек обидел Измену, ведь он считал, что предал прежних товарищей по зову сердца и не понимал, почему Дружба относится к нему так пренебрежительно. Однако Измена ничем не выдал своих чувств, сделав вид, что не понял насмешки. Он не любил выяснения отношений, зато хорошо умел ждать.

 

Днём.

 

Любовь проснулась лишь к полудню, все еще бледная, но полная решимости атаковать замок. Перекусив пойманным Изменой зайцем, они отправились к реке. Туман рассеялся, и лежащий в луже крови труп Одиночества привлекал внимание тучей вьющихся над ним мух. Чтобы не терзать Любовь воспоминаниями, Дружба предложил обойти место боя по широкой дуге. Из-за этого отряд вышел к воде лишь во второй половине дня, когда солнце уже начинало клониться к кромке горизонта.

Таким образом, Дружба, сам того не зная, спас себя и товарищей от гибели. Ревность и Презрение прождали в засаде возле единственного брода до обеда, и горе было бы Любви, если бы их отравленные стрелы пронзили её хрупкое сердце. Но Любовь не пришла, и беспокойство стало охватывать товарок еще сильнее. Ревность предположила, что Измена мог знать еще один брод или узкое место реки, где удачно поваленное дерево могло бы стать мостом. Откуда Измена мог знать это, если он, как и все остальные, был в этой долине впервые, она объяснить не могла. Но ее подозрения переросли в уверенность. Уставшая от истерик Презрение поддалась на уговоры отступить в замок. «В конце концов, какая разница, где я зарублю их?» – спросила она себя.

Переправившись через реку на небольшом плоту, Любовь и ее воинство насторожились. Они очутились на территории врага, и в любой момент следовало ожидать подвоха. Несмотря на уверения Измены в том, что никаких ловушек он не ставил, а оставшиеся в живых сторонники Ненависти не способны к сооружению сложных механизмов, Дружба демонстративно проверял каждую подозрительную кочку на их пути. Любовь, все больше и больше жалевшая затравленного Измену, возмутилась поведением Дружбы. Однако Дружба лишь рассмеялся. Он не верил в искренность однажды предавшего, и никто не мог переубедить его.

Когда над деревьями показались шпили замка, они решили держать военный совет. Измена, рассказав о разрушенной задней стене, предложил атаковать с двух сторон, пользуясь тем, что защитников замка теперь не хватит для полноценной обороны. Но Дружба возмутился и заявил, что это ловушка. Оскорбленный Измена схватился за меч, но ставшая между ними Любовь остановила кровопролитие.

- Хватит придираться к нему! – вспылила она. – Он за нас, понимаешь?

- Я не верю ему, – прорычал Дружба, немало раздосадованный тем, что ему верят меньше, чем перебежчику. – Он заманивает нас в засаду!

- Да кто ты такой, чтобы говорить так? Он предупредил об атаке! Он не солгал о том, что на пути нет ловушек! А что сделал ты? Играл в шахматы с Уважением и веселился?!

Уважение слушал эту перепалку сидя, прикрыв глаза ладонью. Ему было невыносимо стыдно за поведение друзей. Измена пытался успокоить Любовь, но остановить её было невозможно. Красивое лицо исказила злая гримаса, и град оскорблений обрушился на Дружбу. Тот не остался в стороне и напомнил Любви о её страхе перед Одиночеством. Это оказалось последней каплей. В порыве гнева Любовь ударила Дружбу копьем и остриё пронзило сердце воина. Слишком поздно решивший вмешаться Уважение замер, открыв рот. За секунду до смерти Дружбы ему показалось, что это не Любовь, а Ненависть вонзает копье в сердце друга. Тут Уважение встал и, не обращая внимания на плачущую Любовь, отправился к реке. Его война окончилась.

Презрение шла сквозь густой кустарник, прорубая путь саблей. После сложного разговора с Ненавистью и полученного приказа следить за врагами она окончательно разочаровалась в лидере. Не то чтобы она и раньше считала его чем-то выдающимся, но отправить лучшего бойца в разведку, а самому остаться оборонять замок с ничтожеством, способным лишь смазывать ядом метательные ножи? Безумец! Не меньшим безумием была сцена, которая открылась ее глазам в стане врага. Любовь собственными руками убила Дружбу! Не то чтобы такой исход был для Презрения неожиданным. Она с самого начала не верила в возможность мирного сосуществования этих двоих. Но чтобы так опрометчиво, накануне важного сражения? Когда Уважение дезертировал, воспользовавшись смятением Измены и Любви, Презрению пришлось сильно закусить пальцы левой руки. Ей хотелось кричать во все горло от радости – поражение оборачивалась победой! Да, пожалуй, с хлюпиком Изменой и истеричной Любовью справятся даже такие вояки как Ревность и Ненависть. Неужели Ненависть предвидел такой исход? Вряд ли, решила она. Наверное, ему просто повезло. Презрение посмотрела вслед уходящему Уважению, зацепившись взглядом за его двуручную, такую медленную по сравнению с её саблей, катану. Улыбка промелькнула на скуластом лице, словно ядовитая змея. Пусть Ревность и Ненависть добивают уцелевших, её ждет куда более приятный трофей!

Любовь рыдала на злополучной поляне. Ужас и стыд от содеянного выплескивался наружу, распространяя вокруг волны отчаяния. Измена смотрел на неё с легким оттенком брезгливости. Он пришел к ней, потому что устал от ненависти, но нашел ли он здесь любовь? Белые, острые зубы Измены кусали губы, вырывая полоски кожи. Он сделал ошибку, но теперь он её исправит. Единственным возможным методом. Да, это именно то, что нужно.

Сквозь потоки слез Любовь увидела, как маленький рыжеволосый человечек поднимается с колен и уходит в сторону развалин старого замка. Она попыталась окликнуть его, но не смогла. Несколько шагов, и Измена скрылся из виду.

Когда Ревность увидела безоружного Измену, подходящего к замку, она разъярилась. Меч в ножнах, белая тряпочка в руке, уверенная походка говорили лучше всяких слов. Измена остался верен себе и вновь предал тех, кто ему доверился. И, раз он выглядит столь уверенно, значит, ему есть что сказать Ненависти. И значит, он снова станет любимчиком. А Ревность навсегда останется в тени!

Измена шел по опущенному подвесному мосту, когда почувствовал укол в шею. И, хотя рана была неглубока, странная слабость стремительно расползлась по телу. Шея онемела и потеряла чувствительность. «Это Ревность» – подумал Измена. «Она единственная, кто пользуется ядами. Презрение пристрелила бы меня из арбалета. Значит, не вышло. Ничего не вышло. Снова. И ладно, пускай…» Мир распадался на части, небо наливалось красным цветом, и редкие глухие удары сердца напоминали раскаты далекого грома. «Пить хочется» – подумал Измена. И умер.

С самой высокой башни Ненависть смотрел на умирающего Измену. Тот сделал всё, как предполагал Ненависть. Предал товарищей по команде и подставил под лезвия Любви, предал Любовь и вернулся. Ненависть был рад поступку Ревности, так как ненавидел Измену всеми фибрами своей черной души. Он мог использовать его, мог возвеличивать, но ни на минуту не забывал о миге, когда Измене придется умереть. Жаль, это не довелось сделать самому.

Справедливости ради стоит заметить, что такие же чувства Ненависть испытывал к каждому члену своей команды. И к тупой Ревности, и к заторможенному Одиночеству, и к заносчивой Презрению. Он ненавидел их всех так же, как Презрение презирало каждого, и самого Ненависть в том числе. Единственным, о чем сожалел спускающийся по лестнице Ненависть, было то, что Ревность убила паршивца раньше, чем Измена отчитался о проделанной работе. Подбежавшая к лидеру Ревность отрапортовала об уничтожении изменника. Подобострастное, вечно неуверенное в себе существо. «Ничтожество» – равнодушно подумал Ненависть впечатывая кулак в пухлые губы…

 

Закат.

 

Она настигла его у берега реки. Уважение сидел на большом влажном камне и любовался отражением закатных лучей на лезвии клинка. Увидев её, Уважение встал и почтительно поклонился. Презрение плюнула ему под ноги.

- Я рад скрестить клинки со столь очаровательной и прекрасной соперницей, – сказал он, улыбаясь.

Презрение молчала. Она сделала резкий выпад, зацепив предплечье азиата. Тот ответил широким ударом, от которого Презрение спас лишь своевременный уход с перекатом. Речные камни больно впились в руку, но она лишь фыркнула – эта бездарность так трогательно цепляется за жизнь! Сделав обманное движение саблей, она отпрыгнула назад и перевела дух. Уважение остался стоять там же в расслабленной позе, опустив меч. Из пореза на левом рукаве медленно сочилась кровь, пропитывая кимоно.

Презрение сделала небольшой шажок вперед. Со стороны могло показаться, что она просто оступилась и ищет утерянное равновесие. Уважение не шелохнулся. И остался неподвижным, когда Презрение сделала еще один шажок. Затем жгучая брюнетка, искривив губы в усмешке, бросилась вперед, метя в незащищенную шею Уважения. Тот шагнул в сторону, ускользая от стремительного клинка. Миг и катана взмыла над саблей, стремясь обрушится на тонкое стальное лезвие. Презрение, спасая верную саблю, метнулась навстречу Уважению, целясь тому в живот. Уходя от сабельного удара, Уважение отпрыгнул назад, занеся меч над головой. И ударил, развалив Презрение до пояса одним ударом. Брызнул фонтан крови, обезображенное женское тело упало на речной песок. Конец.

Уважение вытер клинок о её одежду и, спрятав меч в ножны, продолжил путь. В битве Любви и Ненависти нет места Уважению, и чем дальше он окажется от них, тем лучше.

«Сегодня мой день!» – подумала Ревность, выходя на поляну, где все еще плакала Любовь. После того как Ненависть выгнал её из замка, она успела мысленно попрощаться с жизнью. Однако, подобравшись к краю поляны и увидев мертвого Дружбу, Ревность успокоилась. Выждав немного, она вышла на поляну, чтобы покончить с этой войной. В руке у неё был еще один метательный нож, смазанный ядом. А за поясом торчал трехгранный стилет. «Прими смерть достойно», – проговорила она, морщась от боли. Корка запекшейся крови на рассеченной губе треснула, и алая струйка потекла вниз. Ревность подумала о том, как выглядит сейчас, с синяком под глазом, разодранной губой, грязная, хромающая. Зачем она вышла на эту поляну? Почему не метнула в девчонку нож из укрытия, как убила до этого Измену? Ревности захотелось расплакаться, и лишь сострадание в глазах Любви помогло справиться с истерикой. «Эта тварь жалеет меня! Даже она, плаксивое ничтожество, и та жалеет меня!». Это было последней каплей, и Ревность в бешенстве метнула нож в златокудрую деву. Та, угадав направление броска, увернулась от него и вскочила на ноги, поднимая своё страшное оружие. Ревность могла бы съязвить по поводу копья любви, красного от крови друга. Могла бы спросить, отчего верный ей Дружба лежит с раной в груди у ног Любви, словно телец на алтаре. И наверняка бы спросила, если бы Любовь не метнула копье.

- Прости меня, – сказала Любовь остывающей Ревности. Ты наш общий с Ненавистью ребенок. Ты никогда не знала ни счастья, ни тепла, потому что мы никогда не оставались подолгу вместе. Прости.

Ненависть ждал Любовь на опушке леса, прямо перед замком. Его меч, прямой и острый, словно лунный луч, нетерпеливо покачивался в сильной руке. Она вышла из леса уставшая и грязная. Заплаканная, опирающаяся на грязное копье. Но в каждом её движении сквозила угроза, не уступающая натиску Ненависти. Она подошла к нему. Несколько минут они молча смотрели друг другу в глаза. А затем одновременно отвели взор.

- Я ненавижу тебя, – сказала она.

- Смешно, – сухо ответил он. – Смешно, но я успел здорово к тебе привязаться.

- Смешно, – ответила Любовь.

Они стояли друг против друга на расстоянии одного броска и ждали. Как и в древней пословице, от Любви до Ненависти оставался только один шаг. Последний шаг.

- Мы хотели проверить, кто сильнее из нас, – сказала она. – Решить наш спор железом и кровью.

- И преуспели в начатом. Почти все, кого я ненавидел, мертвы. – Ненависть широко улыбался, играя мечом.

- А я ошиблась, – грустно сказала Любовь. – Играла по твоим правилам. А ведь могла играть по своим. Мне стоило взять в команду Сострадание.

- Наконец-то ты поумнела, – добродушно заметил Ненависть, – ну а теперь прими смерть как символ моего величия.

- Ты наивен, – улыбнулась Любовь. – Ты считаешь, что Измена способен лишь предавать, а Уважение преклоняться перед чужими авторитетами. Я видела иное и в этом та сила, с которой я выхожу против твоей злобы. Ты навязал мне правила своей игры, но теперь я меняю игру. Смотри, я сострадаю тебе!

Ненависть сделал выпад и резко отступил назад, уклоняясь от ответного удара копьём.

Удар.

- Я уважаю тебя!

Удар.

- Я люблю тебя! Да, это так, Ненависть!

Удар.

- И я презираю тебя!

Отступающий под каскадом ударов, Ненависть ступил на мост. Любовь не давала ему передышки. Нелепое чувство, порождающее Ревность, страшащееся Одиночества, убивающее Дружбу и порою теряющее Уважение, та самая Любовь била его с силою всех их вместе взятых. Еще один шаг назад, затем еще один. Ненависть понимал, что вечно отступать нельзя, но надеялся, что Любовь совершит ошибку или вымотается и сбавит темп. Удар. Еще удар. Вот она замешкалась, позволив Ненависти сократить дистанцию и контратаковать. Мимо. Любовь отступила. И теперь уже для Ненависти синонимом жизни стал бесконечный натиск. Какое-то время он теснил Любовь, но та удачно отбила клинок древком, а затем резко взмахнула острием копья. На щеке Ненависти распустился кровавый цветок, и красные капли выпачкали камзол. Любовь сделала еще один выпад.

Уклоняясь от её ударов и вставляя в паузы между атаками короткие выпады, Ненависть внезапно подумал о том, что Любовь победила своим диким открытием. Возможность Любви ненавидеть казалась выдумкой, но он и сам не раз ловил себя на мыслях о её кудрях, глазах, чувственных губах… Это здорово отвлекало от боя, и он чувствовал, как что-то внутри его распадается на части. Несмотря на странные вещи, происходящие с ним, Ненависть понимал, что не может дружить с кем-то или испытывать уважение к кому-то. Не может грустить, презирать или ревновать. Но любить? Может быть, ведь костры любви и ненависти очень похожи. Но сама Любовь могла несоизмеримо больше! Это вынудило Ненависть к еще одному, по его мнению, извращению – ненависти к себе. Наступление Любви стало неотвратимым, она набрала достаточно скорости и куража, чтобы раз за разом атаковать и неотвратимо теснила Ненависть к замку. Пока что это входило в его планы. Ненависть решил рискнуть и контратаковать в момент, когда он окажется внутри замка, а Любовь будет стоять в узком входном проёме, где не сможет защититься длинным, громоздким копьём.

Создатели замка не строили его для парадов. Входы были предельно узкими, окна походили на бойницы, а ров некогда поражал глубиной. И сейчас замок должен был выполнить свое предназначение, остановив яростную Любовь. Но только ли её? Ненависти все больше казалось, что рядом с нею невидимыми сражаются её сторонники и даже враги. Воистину Любовь непостижима, подумал Ненависть, делая широкий шаг назад. И в этот момент он споткнулся о лежащее перед самым входом тело Измены. В тот же миг копье Любви вошло Ненависти меж ребер, поставив точку в затянувшемся споре. Истекающий кровью Ненависть упал на тело Измены, который даже после смерти ухитрился снова предать. «Насколько же разной бывает эта девчонка – подумал Ненависть, вглядываясь в стоящую над ним победительницу, – подумать только, она действительно жалеет меня! Даже сейчас, после всего, что я причинил ей…»

Темнота сгущалась в глазах и освещенное закатными лучами солнца лицо Любви становилось всё менее четким, теряющим очертания. Дышать становилось всё труднее. Вдох. Выдох. Еще вдох. И Ненависть покинул этот мир, лежа среди остатков того, что некогда принадлежало ему.

И больше не было ничего, кроме всепоглощающей любви.

___________

2007-2014

Автор: Денис Скорбилин

Долгий путь

Долгий путь

Когда рыцарь покидал столицу, его до блеска начищенные доспехи горели в солнечных лучах. Но уже на третий день они потускнели. Через неделю покрылись грязью. Затяжной осенний дождик размочил краску на дубовом щите и фамильный герб — сжатый кулак в латной перчатке — потёк, словно оплавленный воск.

Из столицы он выезжал окружённый боевыми товарищами, попутчиками, шпионами и только боги знают, кем ещё. Одних менестрелей увязалось четверо! Самые сильные полегли в схватке с людоедом, самых отважных утащила в болото умирающая виверна, самого богатого зарезали в пьяной драке в трактире. А самые умные и вовсе не покидали города, заранее зная, чем заканчиваются такие путешествия. Менестрели же испарились, едва стало ясно, что путешествие не будет ни коротким, ни безопасным. Чтобы сочинить балладу о торжестве справедливости, не обязательно рисковать драгоценной жизнью. И только чёрные вороны неизменно следовали за ним, насмешливо каркая над головой.

На двадцать девятый день рыцарь брел один, ведя охромевшего коня в поводу. Вокруг простирались настолько глухие и дикие места, что даже спать приходилось в доспехах. Он оброс бородой, пропах кислым запахом пота и порядком оголодал. Раньше ему удавалось приманить одну из ворон и убить её метким броском свинцового шарика — старая детская забава оказалась полезной, когда мешок с припасами показал дно. Но проклятые птицы быстро научились держаться поодаль от опасного путника, хотя и не отставали. Они ждали своего пиршества. А рыцарь упорно продолжал идти. Мир сузился до узкого полотна дороги, по которой он с упорством механизма каждый день отмахивал версту за верстой. Поля сменились степью, затем вокруг вырос дремучий лес.

Он начал забывать, как выглядел его родной город, и не вспомнил бы имя собственного короля. Но даже самый большой шестопёр в мире не смог бы выбить из его упрямой башки конечную цель путешествия. Он дойдет до замка дракона, убьёт проклятого змея и заберёт свою принцессу домой.

 ***

Дракон стоял у окна в верхней башне своего замка и смотрел в ночное небо. Тысячи тысяч звёзд целились в него лучиками призрачного света. Тонкими, как копья в руках невидимых всадников. Он жил так долго, что помнил, как некоторые из этих небесных искорок разгорались ярче, а другие погасли навсегда. Теперь мысли об угасании беспокоили его самого. И так сильно, что пульс казался топотом копыт, на которых спешила сама судьба.

Он посмотрел вниз. Вокруг замка во все стороны простиралась безжизненная серая пустыня, а на горизонте едва заметно чернел мёртвый лес с окаменевшими деревьями, похожими на пальцы мертвецов. Всюду в беспорядке лежали остовы всякой утвари, остатки телег, ржавые обломки доспехов.

Когда Дракон хотел, он выглядел как обычный мужчина. Высокий, стройный, скуластый, с гривой чёрных волос, плавно опускающейся на плечи. Но даже в этом воплощении сквозь обсидиан упорно проступала платина седины…

 ***

Проснувшись, рыцарь отправился к ручью в лес. Он был осторожен: проверил ремешки на щите и то, как сидят латы. Затем обнажил меч и только после этого осторожно двинулся вперед. Ему было не по себе. Птицы хранили молчание, словно давшие обет монахи. Даже вороны куда-то окончательно запропастились. Может быть, их вконец напугали его попытки заполучить одну из них на ужин. А может быть и присутствие кого-то ещё. В прошлом рыцарь чаще бывал на турнирах, чем в царстве деревьев и чувствовал себя здесь совсем чужим. Эх, если бы он знал, каким долгим будет его путь… Поборов минутную слабость, он двинулся дальше. За прошедший месяц воин уже почти свыкся с мыслью о том, что, скорее всего, идёт дорогой в один конец.

Погружённый в свои мысли, он растерялся, встретившись у ручья с бородатым мужчиной в зелёном плаще. Тот жадно пил из ручья, а рядом лежал устрашающего вида боевой топор. Их глаза встретились, и удивление пополам с хищным узнаванием проступило на жестоком морщинистом лице незнакомца. Он свистнул и рванулся к оружию. Подхваченный топор качнулся в воздухе, но меч оказался быстрее. Вскрикнув, злодей рухнул на землю, щедро орошая её кровью.

Началась пляска стали. Из кустов на шум выскочило трое оборванцев с оружием в руках. Одного, слишком далеко вырвавшегося вперед, рыцарь зарубил ловким ударом, принимая на щит слаженные удары меча и палицы двух других. Вдобавок, над ухом предательски пропела стрела, а к ручью выскочили ещё двое бойцов в доспехах. Вторая стрела с глухим стуком вошла в дерево в шаге от сражающихся. Из кустов пронзительно заулюлюкали невидимые за листвой стрелки.

Рыцарь рванулся влево, открывая правый бок для вражеского меча. Хищно блеснувшее лезвие тут же вспороло ткань плаща и со скрежетом прошлось по нагруднику. Бандит с палицей успешно отбил атаку и уже замахнулся, метя в голову, но Рыцарь приложил его щитом, оглушив. И тут же вонзил в него клинок, пропустив ответный удар от последнего оборванца. Больно. Ещё одна стрела промелькнула перед глазами, пролетев рядом со щекой разбойника. Тот опешил и не успел увести руку из-под удара. Зря. Закаленная в лучших кузнях столицы сталь прошла сквозь плоть и кость, отрубив кисть. Бросаясь вправо, чтобы уйти от возможной стрелы, рыцарь полоснул мечом по ногам раненого, и тот покатился по траве.

Оставшаяся пара латников была хороша, хоть оба и уступали Рыцарю в росте. У них были крепкие щиты и, поочередно атакуя, они загнали героя в глухую оборону. Он успевал лишь отражать удары и пятиться назад, виляя и оставляя между собой и невидимыми стрелками как можно больше деревьев. К счастью, лучники больше не стреляли — то ли отстали, то ли побежали за помощью — хотя об этом варианте рыцарь старался пока не думать. Один из врагов сильно зацепил его левый бок, промяв нагрудник. А затем и верный дубовый щит лопнул под сильным ударом. Его загоняли все глубже в чащу. Корни деревьев лезли под ноги, и воин в любой момент мог споткнуться и упасть, чтобы никогда больше не встать.

Выручила его странная случайность. Где-то далеко в лесу, позади нападавших, расцвела яркая вспышка и неистовый раскат грома сбил на землю желтоватую листву с деревьев. Земля задрожала, затрещали ветки деревьев, и один из мечников инстинктивно присел, заслоняясь щитом. А вот второй оступился, потеряв равновесие и раскрывшись для удара. И тут же умер. Атака последнего выжившего в один удар разбила на части повреждённый щит, но клинок завяз в дереве, дав Рыцарю время для ответного удара.

Когда всё закончилось, герой ещё долго сидел в громоздком и теперь уже изрядно помятом панцире и тяжело дышал. Тело ныло и умоляло о покое. Сильно кровоточил порез на ноге, болел бок и звенело в голове от пришедшегося по шлему удара. Он наклонился над последним трупом и закрыл ему веки. Без сомнения, эти оборванцы были отпетыми негодяями, но сражались они храбро. Поднявшись на ноги, он милосердно добил раненых и захромал туда, где блеснул спасительный свет — чтобы там не произошло, он не собирался оставлять это за спиной.

Ещё до того, как израненный герой вышел на маленькую поляну, он почуял запах обугленной плоти. Дымящиеся трупы обоих стрелков лежали рядом с обугленными остатками некогда богато украшенного сундука. Похоже, сундук взорвался, когда его попытались открыть. На поляне в беспорядке валялось разбросанное снаряжение, припасы, обгорелые куски какой-то ткани, кажется дорогой. Никого живого на стоянке разбойников не было, только возвратившиеся вороны насмешливо каркали и подбирались к покойникам. Рыцарь подобрал арбалет и всадил болт в одну из особо наглых птиц. И злорадно захохотал, глядя как возмущенная стая поднялась в небо.

Найдя бурдюк с водой, он напился вволю и наскоро перекусил солёным мясом из котомки одного из убитых. После чего отправился назад, к дороге. Кем бы ни были эти люди, они были мертвы, и теперь беспокоиться нечего.

В счастливом заблуждении он пребывал не более получаса. Выйдя на дорогу он увидел, что конь убит, а возле кострища сидит тощий бледный мужчина в ярком дорогом одеянии. Незнакомец был совершенно расслаблен и даже слегка склонил голову на бок, словно прислушиваясь к чему-то. Между его ладоней парил ослепительно яркий сгусток огня. «Маг!»

— Никому нельзя верить, – с улыбкой обратился волшебник к рыцарю, — поэтому я всегда защищаю своё добро. И всё делаю сам.

— Твоё добро сгорело, — хрипло ответил рыцарь. Их разделял целый десяток шагов, а он был слишком измотан и изранен для того, чтобы плясать под прицелом огненного шара.

— Как и те, кто пытались его украсть, — снова улыбнулся маг, — меня устраивает.

— Эти трусы бросили своих товарищей, — поддержал его рыцарь, словно бы случайно делая шаг вперед. «Первый есть, осталось девять».

Маг скорчил пренебрежительную гримасу. Разбойники мало занимали его. Что верные своеобразному кодексу чести, что вероломные. Он посмотрел рыцарю в глаза и властным голосом приказал:

— Брось меч!

Тот не спешил, всё ещё прикидывая, как сделать второй незаметный шаг.

— Эта стрела соткана из огня и пробьёт тебя насквозь. А продать я и труп могу.

Рыцарь нехотя бросил меч и уточнил:

— Продать?

— Лорд Зверь хочет получить тебя живым или мёртвым. За живого платит дороже, поэтому я решил рискнуть. Ты можешь идти? За пару часов доберёмся, если не раскиснешь.

Рыцарь устало опустился на колени, придерживая изодранный в битве плащ.

— Я никогда не слышал о лорде с таким именем.

— Зато он слышал о тебе. И его леди тоже, уж будь уверен. Не знаю, где ты перешел им дорогу, но тебе крышка. От судьбы не уйти, друг мой.

— Я всего лишь шёл за своей принцессой. Её похитил дракон.

— Я ничего не знаю о драконах. Они, разбойники, которых я нанял, ты сам — все вы существуете только как фон. Одна лишь магия достойна моего внимания и… постоянно требует денег! Но каждый золотой стоит этого. Тот, кто владеет магией, владеет всем, знает всё, видит всё…

В этот момент рука рыцаря наконец-то нащупала в потайном кармане плаща увесистый свинцовый шарик. Вороны быстро научились опасаться этих маленьких увесистых снарядов. Но как насчёт тонкошеего зазнайки, который так увлёкся рассуждениями о своей обожаемой ворожбе, что проворонил роковое движение?

В последний момент волшебник всё-таки дёрнулся, и шар угодил не в переносицу, а в скулу. Увесистый снаряд с хрустом впечатался в лицо, и маг закричал. Волшебная стрела, парящая между его ладоней, растворилась в воздухе без следа. Разом потерявший всю свою спесь маг попытался сбежать, но рыцарь уже ухватил подол богато украшенного платья и потянул на себя, насаживая гадёныша на остриё меча.

 ***

Принцесса была похожа на всех остальных, кто попадали в его когти сотни лет назад. Забившаяся в угол, перепуганная, ожидающая смерти в любой момент — эти маленькие дрожащие пичуги так забавны! Он в очередной раз подумал о том, что уже давно пора бы съесть её, но почему-то вновь решил не спешить.

Она сидела за столом в обеденном зале его замка перед нетронутым обедом. Тонкие, ухоженные пальчики нервно теребили расшитый край салфетки, но лицо девушки оставалось непроницаемо-спокойным. Дракон попытался вспомнить, старались ли сохранять спокойствие принцессы в дни, когда его крылатая тень наводила ужас на все окрестные королевства, но не смог. Слишком давно это было. Но ничего, теперь у него снова полно возможностей и времени! Внезапно змей пожалел о том, что выбрал слишком далекое от логова королевство и едва ли кто-нибудь приедет спасать её. Он уже стал забывать вкус рыцарей, запечённых в собственных доспехах. Но аромат свежеприготовленной конины забыть просто невозможно!

Он заставлял её надевать корону каждый раз, когда вызывал к себе. И сейчас Дракон любовался отблесками свечи на драгоценных камнях, также как изысканный гурман вкушает любимое вино. Эти камни казались ему чем-то родным и понятным: поколения женщин этого королевского рода носили их, рождались и умирали, а корона оставалась всё той же. Практически бессмертное произведение искусства, но… всё-таки не совсем. Дракон взял вилку и поднес к свече. Принцесса проводила его движение внимательным взглядом. Занятно, первые дни она начинала скулить от каждого его жеста, но сейчас, вроде бы… привыкла? Дракон посмотрел на то, как пламя нежно лизало сталь и снова подумал о рыцаре, который мог бы заявиться за своей возлюбленной. Почему-то вместо аромата жаренной конины эта мысль дыхнула холодом вечности. Той пустотой, в которой висят звёзды, и в которой они рано или поздно угасают.

Он почти с симпатией посмотрел на сидящую рядом маленькую смертную птичку, которая так страстно желала выгадать хоть пару мгновений у этой пугающей пустоты, у жестокой судьбы, которая бросила её в когти величайшему из чудовищ этого мира. Пожалуй, он мог бы и отпустить её. Может быть. Конечно, только если она будет послушной и вежливой. И свяжет ему какую-нибудь памятную вещицу.

 ***

— Я же говорил, этот оборванец сам найдёт нас, — самодовольно заметил Лорд, которого враги и друзья называли за глаза одинаково — Зверем. Огромный плечистый мужчина с длинными вьющимися волосами походил на медведя, но Королева Теней хорошо знала, что скрывается за видимой неуклюжестью. — И было бы странно, если бы он заблудился — башня торчит посреди гигантской поляны, которую ты ещё и зачем-то расширила.

— Мой лорд, но почему тогда он застал нас врасплох? В невинном вопросе женщины спряталась тонкая, но ядовитая игла издевки.

В большом хрустальном шаре отражались комнаты первого этажа. Там израненный грязный человек из последних сил отбивался от стражников. Трое защитников башни уже лежали неподвижно и, похоже, к ним вот-вот присоединится четвертый. Бедняга уже лишился уха и части щеки и теперь больше мешал товарищам, чем помогал добить заявившегося рыцаря.

Зверь нахмурился. Когда вчера несколько латников пропали во время объезда окрестностей, ему действительно стоило поискать их. Но лорд слишком увлёкся своей новой королевой и решил, что солдаты попросту сбежали в ближайшую деревеньку за вином. Трудно найти хороших слуг, если живёшь в дремучем лесу, и все знают, что больше всего на свете ты любишь убивать.

Но вообще Зверя не слишком волновало, сколько бездельников положит чужак. Разбойники, алчный странствующий маг, его люди — главное, что эта внезапная прихоть Королевы Теней будет исполнена. Она вырвет сердце этого безумца и тогда… волнительная дрожь предвкушения охватила его большое сильное тело.

Лорд посмотрел на свою избранницу и почувствовал, как жидкое пламя ревности обжигает его жилы. Королева Теней внимательно смотрела в хрустальный шар, слегка прикусив губу. Тем временем, количество тел на полу увеличилось — кроме раненого рыцарь достал своим треклятым мечом еще одного ротозея и умело теснил оставшихся к выходу. На собственные раны он, похоже, не обращал внимание вовсе.

— Я сделаю это сам, — прорычал Зверь, — и брошу его потроха к твоим ногам!

Королева посмотрела на него бездонными тёмными глазами и Зверю показалось, что под этим непроницаемым черным омутом шевельнулось что-то новое и непознанное. Обещающее и, в то же время, пугающее.

— Окажите мне честь, милорд, — сладко улыбнулась она. — Только поспешите, пока он сам не пришел сюда.

Лорд Зверь стремительно обратился в свой истинный облик. Вздувшиеся мышцы разорвали камзол и штаны, обнажая розовую кожу и длинный хвост с ядовитым шипом на конце. Когти на руках и ногах выросли до размеров ножей, а голова хищно вытянулась вперед. В пару секунд косматый великан превратился в пугающую смесь крысы и волка. А затем зверь заревел, предъявляя права на жизнь каждого двуногого ничтожества под солнцем и луной.

Королева Теней посмотрела ему вслед и вернулась к шару. В нём рыцарь погрозил кулаком убегающим защитникам и захромал к камину, оставляя кровавые пятна на ковре. Вытащил из очага горящую головню и несколько раз взмахнул ей. После чего кивнул, словно соглашаясь с ходом собственных мыслей, и развернулся к лестнице. Навстречу спускающемуся монстру.

 ***

Дверь в её комнату распахнулась с такой силой, что со стен посыпались пыльные картины и с пронзительным звоном рухнули на пол старинные бронзовые часы. Окровавленные латы рыцаря были смяты и пробиты во многих местах. Сам он шатался, едва переставляя ноги. Но рука по-прежнему крепко держала меч, а другая несла отрубленную голову её бестолкового лорда.

Королева Теней стояла возле хрустального шара, в котором больше не происходило ничего интересного.

— Миледи хотела познакомиться со мной. Я пришёл, – в глухом голосе рокотал вулкан и навзрыд плакали призраки. Рыцарь сделал ещё несколько шагов и швырнул ей голову. Но промахнулся, и мертвый кусок плоти отлетел в сторону, повалив на пол статую языческого божка с веретеном.

«Рокотор, владыка судеб,» – машинально отметила Королева, словно это еще имело какое-то значение. Нити, из которых она так старательно ткала полотно о любви и ревности, страсти и смерти, обиде и кисло-сладком возмездии — всё разорвалось, вспыхнуло и обратилось куском плоти посреди разбитых глиняных черепков.

И только мужчина с окровавленным мечом в руке остался таким же, каким начинал свой безнадежный путь. Королева с удивлением отметила, что её пульс подозрительно участился, а белоснежный резец непроизвольно покусывает нижнюю губу.

А затем рыцарь рухнул без сознания, так и не выпустив из руки клинок.

Долгий Путь

 ***

Дракон стоял перед камином и смотрел, как огонь доедает остатки сломанной прялки. С лёгким удивлением он осознал, что совсем не хочет оборачиваться. Принцесса, тем временем, сидела за столом и ела запечённую утку. Руками. Шумно чавкая и вытирая пальцы о скатерть. Корона при этом лежала на столе, между миской с салатом и супницей.

— Принцессы так себя не ведут, – холодно заметил он, глядя на танцующее пламя.

— Принцесса здесь я, значит мне и решать, как себя вести.

Дракон не уставал удивляться переменам, случившимся в последние дни.

— Я похитил и сожрал множество принцесс и, можешь быть уверена, знаю, как им надлежит вести себя!

Наглая девчонка лишь пожала плечами и продолжила пожирать свой ужин. Я проглочу её. Сейчас. – Подумал дракон. Гнев раздувал его ноздри, а сердце молотило, словно гномий молот по черепу тролля. – Сейчас же!

Принцесса отодвинулась от вспыхнувшего стола и недовольно посмотрела, как догорают остатки утки. Затем перевела взгляд на дракона.

- У, какой! Ну давай, полетай по округе в чешуе. Как третьего дня, когда я цацку, — она кивнула на корону, — к завтраку не взяла. А то не успокоишься теперь, все портьеры пожжёшь… – И, кошкой увернувшись от брошенного кубка, отправила в ответный полет подвернувшуюся под руку книгу. Богато изукрашенный трактат разумного саблезубого тигра Ррорра «О предопределённости и Предназначении в жизни парнокопытных» соприкоснулся с драконьим лбом и отлетел в угол.

 ***

Рыцарь плыл в тумане беспамятства. Он слышал голос принцессы, касался её тонких пальцев и страстно впивался в раскрытые губы. Обнимал, вдыхал запах её волос, но всякий раз проваливался в пустоту. И только эхо любимого голоса не давало утратить надежду на спасение.

А потом открыл глаза.

Он лежал на большой мягкой кровати, залитой солнечным светом. Раны были перевязаны и почти зажили. Рыцарь был выбрит, вымыт и одет в просторную белую рубаху. Давно забытое ощущение чистоты охватило его, но кое-что мешало воителю полностью раствориться в океане блаженства. У его постели сидела Королева Теней и задумчиво смотрела на него.

Неловкое молчание повисло между ними, словно вор, ухватившийся за карниз замка. Рыцарь учтиво кашлянул:

— Благодарю вас, миледи. Вы, кажется, спасли мне жизнь.

Она улыбнулась:

— Это доставило мне удовольствие.

— Надеюсь, я не слишком стеснил вас?

В ответ Королева Теней повела плечом и улыбнулась:

— Нет. Вовсе нет.

И, помолчав, добавила уже серьезно:

— Я виновата перед тобой и хочу искупить вину. Я хотела вырвать твоё сердце и бросить его к ногам принцессы, которую ты ищешь. Но теперь понимаю, что ошибалась. И знаю, как всё исправить. Давай сделаем всё, как в в ваших сказках? Ведь ты ещё хочешь спасти принцессу из когтей дракона?

Она снова улыбнулась, но другой улыбкой, холодной как звёздный свет.

— Хочу! Где он?

— В своём замке, посреди безжизненной пустыни. С тех пор, как я покинула его логово, там всё пришло в запустение.

— Ты… хорошо, хм, знаешь дракона?

— Очень хорошо, – в голосе женщины лязгнул металл, – я знаю его лучше, чем он сам. Мы… познакомились ещё в те годы, когда он действительно мог сожрать небольшое королевство на обед, а не занимался самообманом и балаганными представлениями. Тогда он был совсем другим, а сейчас… Сейчас ему просто не хватает смелости посмотреть в зеркало. Но ему придется. И очень скоро.

Рыцарь решил не вдаваться в запутанные отношения этих двоих. Вместо этого он сосредоточился на главном:

— Если знаешь, где логово, давай собираться.

***

 Они собрались в дорогу через несколько часов, которые ушли на то, чтобы подобрать рыцарю приличное платье. После чего они остановились напротив огромного зеркала в покоях королевы. Она встряхнула черными, как крыло ворона, волосами, и те сплелись в высокую прическу. Рыцарю стало не по себе: их отражения становились все бледнее, а отраженный мир заполняла тьма. В которой лишь кое-где проблескивали звёзды. Королева Теней взяла его за руку, и они шагнули сквозь раму в зазеркалье.

Это был самый короткий путь к Дракону, но они здесь были не одни. Сначала королеву и рыцаря сопровождал мёртвый людоед, затем где-то под призрачными звёздами промелькнула тень виверны. Знакомый разбойник наполнял флягу у ручья, а двое бандитов дрались за обгоревший сундук.

— Чтобы дойти до замка дракона, нужно стать им, — сказала Королева Теней. Каждая пролитая капля крови — шаг на пути к нему.

— Я прошагал достаточно?

— К счастью для тебя, нет. Но я проходила эту дорогу много раз и проведу тебя.

Рядом с ними из ниоткуда в никуда брёл маг в окровавленной мантии. Он неодобрительно косился на рыцаря и укоризненно поглядывал на его спутницу. Но сделать ничего не мог — в этих краях магия была бессильна. А Зверь даже не обратил на них внимания. Он долго носился туда-сюда под звездами и затем скрылся из виду. Лишь когда на небе засияла луна, вдалеке раздался его протяжный вой.

Дальше пошли незнакомые рыцарю люди. Многие были закованы в доспехи, иные в мантии или богатые одежды, расшитые золотом. Женщины, дети, причудливые чудовища — чем больше он видел призраков прошлого своей спутницы, тем отчётливей понимал, как же ему повезло, что он так и не добрался до замка дракона. Он сжал её пальцы и прошептал «спасибо». А королева в ответ указала на Луну и, когда рыцарь всмотрелся в яркий жёлтый диск, то понял, что никакая это не Луна, а огонёк свечи. Вечная ночь растаяла, и теперь они стояли в коридоре, перед огромными дверями, сделанными из белого золота. Путь, который должен был стать для рыцаря последним, закончился.

***

 Когда Королева Теней вошла в зал, принцесса надменно сидела на троне. Их глаза встретились. Ранее юная дева никогда не видела эту высокую статную женщину с черными волосами и спрятанной в уголках губ печалью. Но сразу поняла, с кем имеет дело. Принцесса подалась вперед:

— Зачем пришла? Здесь больше ничего твоего нет!

Королева Теней много раз видела девчонку с той стороны зеркал. И ненавидела этот горделиво вздернутый носик, упрямый подбородок и, конечно же, эту восхитительную юность и смелость.

— Я привела к тебе кое-кого. — На дне спокойного голоса гостьи перекатывались валы тёмного торжества. — Твоего друга. Помнишь его?

В этот момент в зал вошел Рыцарь в белоснежном плаще и алом жилете. Вместо меча в его руке пылала красная роза, а в другой он нёс аппетитное красное яблоко. Рыцарь улыбнулся. Принцесса ошеломленно молчала. Затем, сквозь удивление, надменность и растерянность наконец проступила радость узнавания. Девушка спрыгнула с трона и побежала к своему спасителю.

***

Дракон, как это часто бывало, появился внезапно и грозно, но никто не обратил на него внимания. Принцесса уходила под руку с рыцарем, который не собирался отбивать её острой сталью и даже доспехи куда-то подевал. На шум крыльев и громкое рычание они даже не обернулись — принцесса что-то прошептала спутнику на ухо и тот обидно рассмеялся.

Дракон с вопросительно посмотрел на Королеву Теней. Та наморщила нос и сделала пренебрежительный жест. Дракон ничего не ответил, лишь съёжился в размерах и превратился в мужчину с искрами седины в бороде и усталыми глазами. Он медленно поднялся по ступенькам к трону, неодобрительно покосился на окна, сквозь которые теперь бил яркий солнечный свет, и опустился в старое и неудобное кресло. У него внезапно разболелась голова.

Прохладные пальцы королевы опустились ему на лоб, даря покой и блаженство. Повисла затянувшаяся пауза, во время которой блаженство постепенно перетекало в неловкость.

—  Молодежь утратила всякие манеры! — наконец нашёлся дракон.

— Угу, – многозначительно хмыкнула королева, массируя ему виски.

— А рыцарь? Он-то хоть хорош? Не слабак?

— Хорош, — ответила та. — Очень хорош.

Дракон повернулся и внимательно посмотрел на Королеву Теней, однако сразу сник под её взглядом.

— Больше никаких принцесс? – спросила она.

— Никаких, — сокрушенно ответил дракон.

***

Они вышли из замка на гигантскую солнечную равнину, где их дожидалась запряженная парой чёрных коней телега. В ней лежали доспехи, меч и щит со знакомым гербом. Вдалеке у самой кромки горизонта виднелся лес, к которому вела широкая мощёная дорога. Воитель удивился: ему казалось, что замок дракона должен находиться в более мрачном краю. Впрочем, это было не самое странное из всего, что случилось с ним на этом долгом пути.

Рыцарь осмотрелся. Места были незнакомые, и он не знал, в какой стороне находится их королевство. Но обострившееся в последнее время внутреннее чутье подсказывало, что всё будет в порядке, если держаться этой дороги. И если как можно скорее убраться отсюда.

 ***

— Мой избавитель, ты спас меня! Только домой вернемся, сразу поженимся! Мы же скоро приедем?

— Через месяц. Может два.

— Скажу папеньке, чтобы перед свадьбой пожаловал твоему отцу приличный надел. А то у тебя за душой и нет ничего, небось. Фрейлины засмеют.

— Кхм…

— И к делу тебя надо пристроить серьёзному, хватит мечом махать. Вон как осунулся весь, ненаглядный мой. К казне поставим, папенька же не вечный, пора и нам к управлению готовиться.

— М-м-м, моя Принцесса?

— А у тебя есть сестра? Выдадим за старого лорда Джайла и когда он… что ты говоришь?

— Я сам решу, чем займусь. И медяки уж точно считать не буду. Да и не тебе устраивать судьбу моей сестры .

— Эй, может быть ты забыл, но…

— Цыц.

_________

27 ноября 2012 – 11 ноября 2013

Автор: Денис Скорбилин

Художник-иллюстратор: Раиса Охлопкова

Anger_Overflow

Anger Overflow

‘This work sucks hard,’ cigarette stub arched into the litter-bin. ‘People not just quit, they run away, literally!’

‘Yeah, like Daniel did. He agreed to work overtime for one, two, then three evenings, and then he ran away, after only a week here. He even left his work record card,’ tall, round blond shook his head sadly, flashing glasses, and wistfully put out the cigarette in the ashtray.

His colleague sighed and went back to the office. It was going to be a long day. Left alone, Peter shrugged. He was a nonsmoker and went outside just to keep his superiors’ company. He hoped they could stop discussing work matters, at least during the break. Cash rivers ran through this holding, overflowing legislation banks and eroding financial monitoring dams. Their muddy waters brought lucre to the shareholders but for ordinary employees they only meant more overtime work. Overtime and unpaid, by the way. “…because a good employee always finishes his work on time.” Bastards.

 ***

 ‘So, Peter, Nick and me have already done everything we’d planned for today. Can you stay a little longer and deal with the rest of the documents? Great, then we’re off.’

Peter looked at the clock – it was half past seven already. The three of them could wrap it all up in half an hour, but he was just a trainee and now he was going to spend a couple of hours trying to figure things out by himself. But despite this, he just could not say “no” to his boss.

‘Yeah, no problem…’

‘Thank you very much, Peter,’ a fake smile cleaved its way through the bosses’ fat cheeks and Peter casually faked one in response.

Even the strictest drill sergeant would approve of the time it took Peter’s colleagues to get their bearings and run to the exit. His boss continued to hand out more orders during that process.

‘And another thing, Pete… If you receive any strange letters or something, just call me. My phone’s always on, ok?’

Peter had already dived into his work, so he just nodded in response. With his colleagues gone, the only sound to disturb the office silence was the mix of the keyboard clicking and the soft hum of the air conditioning – even summer evenings were hot enough to keep it on. Some footsteps rumbled through the corridors somewhere else in the building and a nasty screeching sound was heard, as if a knife was scratching glass. Apparently, the great invisible army of janitors was already on the prowl. When he turned his gaze away from the endless stream of tables – just to give his eyes some rest – Peter noticed an unread letter in his internal mail. He clicked the flashing red envelope and read the office memo:

“I hereby inform you that the slide-rule assigned to the underground research division is in an improper condition. We strongly ask to provide our division with two sets of stripped vests ASAP.”

Not even trying to comprehend the meaning of the memo, Peter continued his calculations. Things like that were the responsibility of Supply Division – someone had probably just mixed up addresses. The mail icon in the system tray changed to a red envelope again.

“The difficult situation on the non-ferrous metals market is forcing us to declare war on Uruguay. Shambhala Investment Division. ”

‘What the?!’ Peter knew for sure that the company had no branches in Shambhala. And, come to think of it, they did not conduct any underground research either. He remembered his boss’s advice and dialed Anatoly’s number.

‘Hey, Peter, what’s up?’

‘Anatoly, as for those strange letters you mentioned. I’ve just received a couple of striped vests requests and war declarations… Should I respond?’

‘Nah, it’s that dumb prankster we haven’t found yet. After six PM you might as well turn off your mail app or they’ll keep coming nonstop. Daniel complained about these all the time, until he run away. Just ignore them – it’s half past eight, everybody is at home by now,’ the boss fell silent for a moment and then asked in an overly sympathetic tone if everything was ok with his work. Peter assured him that he’d almost finished and hung up. His will to work vanished completely, so he decided to surf the Internet a little. Peter read all the news updates and moved to his favorite blog. While the Internet Explorer was loading the site’s dark grey background, Peter remembered how he had found that blog playing his favorite game.

Sometimes, when he was alone in a cold apartment he rented, he tried to describe his current feelings in one short sentence and then searched the Internet for a site that fitted its mood most. That particularly dreary day Peter wrote “the bird has left the cage” and was simply astonished when the browser opened someone’s blog – that entry struck right into his very heart.

“The bird has left its cage. Our modern civilization has lost its purpose. We’ve been told for years that our jobs have become safer and overall life and work conditions have improved. Well, it’s nothing like that. Welcome to the market economy: twelve-hour workdays with four hours you will never get paid for, no holidays and low pay. The wild capitalism times are back and the modern office employee strongly resembles some Middle Ages serf in having almost no rights. His salary is so low it is only enough to buy some bare necessities and pay for the Internet – the only place he can go to compensate for his failures in real life. The real working conditions are mostly prehistoric and the question: what will kill you faster – some wild animal you’ve encountered during a hunt or your daily contact with the monitor’s radiation? -  is still open for discussion. But I think it is no use comparing these two deaths because they exist on different planes. The monitor just shortens your life while the wild beast cuts it short and on a brighter note. Death is like a shot drink, it is not intended to be savored for years, sprinkling its taste with the sauces of occupational diseases – ulcer and hemorrhoids. Karl Marx was wrong – capitalism cannot destroy itself. Capitalism is the great mythological serpent, and clutching his own tail it is doomed to endless repetition. The only difference from the nineteenth century is the absence of revolutions and strikes. Modern riots have no place in cities or in the country, now they break out in chat rooms and forums. “

The blog belonged to a girl known only as Your Angel. Peter did not show her site to anybody but treasured it deeply, and today it presented him with two entries at once. He decided to read the first one immediately and leave the second for later, when he had finished his work. Before he began reading, Peter noticed a piece of paper on his table he did not remember being there before. It was another office memo, with his superiors’ signatures, printed on stamped paper. The contents were simple: “Tear, rend, rip, tear, rend, rip.” The decision “Interesting!” was written by Anatoly and Peter smiled. So, his office mates decided to play a practical joke on the newbie. Great! He would definitely settle the score later. Peter turned the air conditioning down – it was finally cool enough in the office. He tried to sit back comfortably and listened to a distant rumble of footsteps. It was nice to know that the trainee was not alone in this oversized coffin this late.

The first entry was short:

“If you treat suicide not as some kind of physiological process of dying but as the destruction of your unique traits and your personality, the most efficient ways are marriage and work. The survival rate is nothing more than a simple calculation error. However, unlike classic methods involving a piece of soap and a rope, this suicide will take much longer. The effects are almost invisible to the eye, therefore. We can say that now you are taking a death loan of sorts. And you tend to forget that every loan comes with a price and interest rate attached.”

Another entry about work, again! Sometimes Peter thought that those entries were intended for his eyes only.  There were too many concurring views, thoughts, and feelings. Or maybe he was suffering from split personality disorder and it was his alter ego writing those entries all day long? Peter would have believed it if he hadn’t seen the results of his twelve-hour workday. His thoughts were interrupted by a printer opening its mechanical jaws and spitting out a sheet of paper. The page was covered in numbers – lots and lots of eights stationed on the snow-white surface in perfect order. Peter crumpled the sheet, threw it in the trash and returned to his calculations. Through the thin wall came loud crashing and creaking sounds of doors being opened and furniture moved in the next room. Truly, a mop in janitor’s hand is more frightening than the samurai sword. Peter looked at the new wave of memos flooding his mail and simply switched it off. If everybody but him was already at home, who needed an internal mail? That flashing red envelope annoyed him. He was close to finishing the task and, accompanied by the thumping behind the wall, Peter finally directed the cash flows to their normal channels. It was a shame, really, but working with such enormous sums, he did not have any spare cash to spend. Such is the fate of an office samurai, as an old friend of his used to say. He worked for a large bank, but then he moved somewhere and eventually disappeared from Peter’s radars entirely.

Office samurai Peter closed all calculation programs and stretched in his uncomfortable chair. It was time to read the second entry.

“Many scientists and parapsychologists exploring the nature of hatred, define it as a subspecies of sexual energy or as a manifestation of our own dark essence. I do not know what drives a person in those moments of selfless desire for destruction, but it makes me wonder: where does all this negative energy vented into our world go? One shudders to think what might happen when the battery capacity is exceeded, but the energy keeps flowing in. Former concentration camps and prisons are notorious not without reason – the “batteries” there simply cracked open, causing physical embodiments of anger and pain to materialize in our world. In such places accumulated hatred was a consequence of the material, physical stimuli, like death or beatings. And its manifestations comply with those stimuli. I’ve already written about the giant dog, devouring the wardens of an old Cuban prison. And you can get some info about the ghost of Cheka officer killing mushroom pickers in Magadan from the yellow press.

Some time ago I wrote about “death loans”.  Despite the inconspicuous nature of the procedure, we can’t say that “borrowers” do not understand what happens to them. Believe me, they understand it pretty well. Class inequality, chronic diseases, and an office form of prison dress code causes streams of irritation and hatred to form. Quite often it causes the most terrible and ruthless form of hatred to manifest itself – self-loathing. It is logical to assume that this hatred slowly settles in the basements of modern torture chambers – large banks, holdings, and multinational corporations. It is highly unlikely for eyeless ghosts to wander the corridors of these office buildings, chains in hands. The nature of an office samurai’s hatred has no defined embodiment and will most likely manifest itself in the form of anger or even hatred activating triggers – information channels forcibly passing through employees’ consciousness during their day in office. Persistently circulating rumors about the disappearance of bank employees in Tokyo, Moscow and Melbourne can serve as proof that these triggers can transform into some very dangerous forms of hatred radiation.”

Peter was surprised to find that while he’d been reading some new memos had come through. The mail program seemed to have re-launched itself. Behind his back the printer continued to spit out paper sheets full of eights. Peter noted that the machine was printing in landscape format so if you put the sheets in normal position, those eights turned into infinity signs.

‘That is enough!’ flashed through Peters head while his fingers were dialing his chief’s number. Anatoly’s phone did not respond. Peter threw the handset down in anger and immediately recoiled from the phone in fear – being put on the base, that plastic rattlesnake immediately started ringing and vibrating from an incoming call. Lifting the handset again, Peter was hoping to hear his boss, telling him that the stupid game was over and he could go home. Instead he only heard silence which suddenly exploded with sharp and nasty creaking sounds from the speaker. Just like the day before, when they’d been trying to install the hands free system and something had gone wrong. Peter’s teeth started to itch and tears welled up in his eyes from the terrible sound. He dropped the phone and smeared his face over with tears. When his vision cleared, through the papers floating around the room Peter saw the door to the office opening slowly. ‘But the janitors leave at half past six,’ an icy understanding finally dawned in him.

***

‘This work sucks hard! Yet another trainee’s run off,’ Nick lit up with pleasure looking at the girls from the planning department returning from lunch.

‘The guys from Personnel Department are complaining – they have three work record cards at their hands, so they want us to find those kids and return them,’ Anatoly’s fat chin flinched. ‘And how are we going to do it? We have no time! I told you – do not push everything on the trainee!’
‘Nick, relax, another one is coming for an interview today.’
‘Than make sure that this will not run away – we can’t clean this mess on our own all the time.’

113

_________

July 2006

Author: Denys Skorbilin

Illustrations: Raisa Ohlopkova

Translation: Igor Plisyuk

Народное время

Народное время

 

Руки вверх! Власть переменилась!

Скидывай сапоги!

Из к/ф «Свадьба в Малиновке»

 

День был изумительно красив. Голубое небо, без намёка на рваный пиксельный след градиента, белые облака, салатовая труба посреди поля. Уходящая в обе стороны дорога, вымощенная красным булыжником. Но Агнешке было не до красот. Сколько она ни колотила по проклятому кирпичу, монетки всё не сыпались в подставленный подол. Наверное, ей не хватало сил. И то сказать — нелегко без сноровки подпрыгнуть и одновременно ударить по камню кулаком, другой рукой придерживая длинное платье. А то ведь потом раскатятся звонкие золотые по дороге в обе стороны. Только их и видели!

Судя по небесным часам, день едва перевалил за треть и всё вокруг суетилось, спешило и торопилось. Мир был полон жизни и жажды действия. Куда-то ползли грибы, похожие на ромбы на крошечных ножках. Деловито таскали связки травы в зубах зелёные черепахи. Даже зубастый цветок-людоед осмелел и выбрался из трубы, чтобы поймать кого-нибудь на обед. Чего не позволял себе аж с прошлого месяца.

Агнешка закусила губу и вложила в удар всю свою злость на жадный булыжник, висящий над её головой. Весь гнев на царящий вокруг бардак. Досаду на отлынивающего от работы Анджея, который скрывался от мобилизации маревобоев где-то за селом. Раздражение от того, как глупо она тут выглядит, раскрасневшаяся, в неудобном платье и со сбитыми в кровь костяшками пальцев. Получи! Получи! В воздухе мелькнула золотой искрой одинокая монетка и плюхнулась в пыль под ногами. Агнешка быстро наклонилась и схватила её. Победа! Теперь они смогут купить что-нибудь на ужин. А если ей повезёт ещё раз, то и на обед будет что похлебать.

Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Посмотрев влево, она увидела высокого осанистого мужчину с огненно-рыжими усами. Он был одет в красный кафтан и ослепительно-белый комбинезон. На голове красовался такой же белоснежный картуз с красной звездой на тулье. Он стоял, небрежно облокотившись на трубу и жевал травинку, не спуская взгляд насмешливых глаз с Агнешки. От его спокойного и уверенного взгляда девушка почувствовала себя неловко и почувствовала, как снизу к щекам поднимается нескромный румянец. На долю секунды она даже подумала, что перед ней Он, но потом поняла ошибку. Нет, это был не прославленный Марио, авансом прозванный в народе Драконоборцем. А всего лишь один из его соратников. Из числа тех, что вчера пришли в село, набирать в свою армию молодых ребят.

Она несмело улыбнулась ему и ахнула, когда он резким, порывистым движением перемахнул через трубу. Хищное растение клацнуло гигантскими челюстями, но тут же получило огненный шар в лоб и скрылось в недрах своего логова.

— Бонжорно, – протянул удалец на южный манер. Затем улыбнулся, и серией молниеносных ударов выколотил из парящего кирпича с десяток монет. После чего подмигнул и заговорил на родном для Агнешки языке:

— Собирай, девица!

И затем чмокнул Агнешку в щеку, уколов щеточкой усов.

— Приходи вечером в лагерь, у нас гармонист играет.

И ожег на прощание серыми, с искринкой, глазами. После запрыгнул на опустошенный кирпич, с него ловко вскочил на следующую, уже без зубастиков, трубу. Потом на ближайшую черепашью хибарку. И дальше поскакал по крышам домов на другой конец деревни. Агнешка восхищенно провожала его взглядом, непроизвольно накручивая прядь золотых волос на указательный палец.

***

Когда Агнешка вернулась из лагеря, небесные часы давно отсчитали положенное дню время, и ночь укутала деревню. Губы девушки горели от жарких поцелуев, а в бедрах разливалась приятная усталость. Несмотря на позднее время, дома не спали. Отец и Анджей сидели за столом и потягивали домашнюю сливовицу. Увидев её, брат хитро улыбнулся и подмигнул. Она показала ему язык и молча полезла на печь. Сон не шёл. Поглаживая себя, девушка предавалась сладким вечерним воспоминаниям, в пол уха прислушиваясь к разговору мужчин

— А я ему и говорю, кидай добро, не то короткий разговор выйдет! А он верещит, в мешок руками вцепился, хе-хе…

— Ой, сынек, не забудут тебе люди-то. Как жить-то потом будем?

— Не бойтесь, тато, у нас война идёт. Марио Дракона за хвост тянет, а он его за жопу треплет. Всё принцессу поделить не могут, хе-хе. Стражников по сёлам нет. Солдатики промеж фронтов бегают — ищут хорошей жизни. Наше время сейчас. Народное! А что потом будет, то неважно. Да и нескоро. Так нескоро, что может и не до воспоминаний потом будет.

Анджей зло рассмеялся, но тут же опомнился и зажал рот рукой, покосившись в окно. За окном было тихо, как бывает тихо только безлунной ночью, когда засыпают даже цепные псы.

— Староста наш драпанул, едва мариобои на окраине показались. Да и не он один. Правильно сделали — усачи в уезде так начудили, что только угли остались. И никого из властных и богатых не жалеют. Говорят, с драконьими холопами разговор короткий. Раз — и в пыль. Как они еще наших грибов с черепахами не уработали, не пойму.

— А их-то за что? — удивился отец — они же в армии не служат, Дракону не присягали.

— А, – отмахнулся брат, – нешто им разница есть? Все, говорят, грибы одинаковы. А ватажок их, Вацлав, что с Агнешкой милуется, промеж них самый лютый. Говорят, родичем Марио приходится. Большой человек в их банде, потому и отряд такой справный.

— А ну как победят, — заинтересовался отец, – будет с него Агнешке жених? Вроде черепах в роду не было, мож сгутаримся?

Мужчины посмеялись и опрокинули ещё по чашечке сладкого пьянящего напитка.

— Как победят, так и будет разговор. Анджей вытер усы и посерьёзнел. Не верю я, что усачи дракона заборют. У него авиация, пушки, армия. Что в краю бардак, то так. Но драконий замок им точно не взять. Потому и хоронюсь от них, не хочу с ними на смерть к Дракону идти.

Лежащая на печи Агнешка представила, как Вацлав прыгает на спину Дракону и убивает его богатырским ударом. А потом ведёт её под руку к отчему дому. От этих мыслей ей стало совсем жарко и даже то, что дракона она себе представляла очень плохо, не могло разрушить этой идиллической картины. Она так увлеклась сладкими грёзами, что даже не заметила, как уснула. А проснулась уже под утро, когда небесные часы отсчитывали последние минуты до рассвета.

***

Отец пьяно храпел на лавке, а Анджей сидел за столом, без свечи. Он был не один. В бледном свете звёзд тускло отсвечивала гладкая лысина его старого дружка Мартина. Этот тип с маленькими, постоянно бегающими глазёнками, никогда не нравился Агнешке, и она сделала вид, что спит, чтобы не здороваться. Мартин, тем временем, горячо и пьяно шептал Анджею:

- Я тебе клянусь, сам видел: шатается по округе. Всех в уезде перебили, а этот живёхонек. Ходит. Сам знаешь, с Братством Молота шутки плохи. Так что завтра никто на дорогу носу не сунет, пусть быдло пока бесплатно катается. А мы своё возьмём, когда этот молотобоец проклятый восвояси уберётся.

- Это он по души маревобоев явился – мрачно кивнул Анджей, — и когда только уберутся отседова.

- Э, брат, они так просто не уберутся. Только не они. Видал их главного, усатого? А ведь братья Марио ещё покруче будут. Надолго они пришли, надолго!

Анджей фыркнул:

- Дракон их в два притопа раздавит. И схарчит на ужин, хе-хе.

- Дудки! – разгорячился Мартин и даже хлопнул себя по гладкому затылку. – Дудки! В уезде драконят погромили, крепость, что на юге, взяли. Теперь сюда пришли. И много наших с ними, понимаешь? Все удалые парни идут к Марио.

- Удалые парни получат под хвост из пушки, а с неба облачной народец добавит им колючками по башке.

- А вот фигушки! – Мартин пьяно помахал пальцем перед носом Анджея, и Агнешка даже забеспокоилась, не дойдёт ли дело до ножей. – Фигушки! Нам шепнули, что лакиту махнули коней на переправе. И колючих гадов будут в драконовы войска метать. Понимаешь, куда ветер клонит?

Анджей молчал.

- Братан, наш сход всё решил. Уходим с ними замок Дракона штурмовать. Если всё выйдет, нам уезд целиком на откуп отдадут. А если без нас управятся, потом житья не будет. С каждого спросят, где был, за кого кулаки чесал. Сечёшь?

Анджей продолжал молчать.

- Иди с нами, дело верное! Ну? Ну?! А, ну тебя! Живи как знаешь. Но смотри, если останешься тут, к нам потом не подмазывайся. И чтобы возле схрона больше не тёрся. Понял? Ну, бывай, значит.

Хищным движением Мартин встал, нервно огладил лысину, стирая капли пота, и юрко выскользнул за дверь.

Небесные часы отмерили последние секунды, и внезапный свет залил край. Наступил новый день. Анджей мигом полез в подвал — днём к ним могли заглянуть ребята из отряда маревобоев. А Агнешка принялась хлопотать по хозяйству: сняла выросшую за ночь в дальнем углу паутину, убралась на столе, растопила печь и подала проснувшемуся отцу воды. Отец с её помощью поднялся с лавки и проковылял во двор, нарубить дров. Ходил он с трудом: на последней войне ему оторвало ногу по колено, и теперь он прыгал на деревяшке. Глядя на то, как папа хромает к поленнице, Агнешка ощутила тревожное беспокойство. Сколько же это будет продолжаться? Сначала случилась война, какой они ещё не знали. Потом умер старый король и никто не знал, кто же будет за главного. А теперь вот Дракон и братья Марио никак не навоюются. Не то власть делят, не то и вправду принцессу. Первый год, пока бои шли где-то далеко на юге, вся эта возня казалась чем-то далёким и ненастоящим. Папа вернулся с фронта, Анджей был с ними и уже совсем было примирился с судьбой землепашца. Но теперь война вновь стучится в двери, грозится забрать брата, грозит всему, что дорого.

***

У колодца Агнешка встретилась с несколькими маревобоями – черноволосым гармонистом и полным бойцом, который вчера ловко отплясывал у костра. Они были уже навеселе и радушно предложили прогуляться с ними в лагерь, где как раз собирались обедать и, видимо, продолжать пьянствовать. Насилу отвязавшись от ухажёров, Агнешка заспешила с коромыслом домой. По дороге она снова вспомнила, как нежен был с ней Вацлав и какие у него сильные руки. Как пахнущие махоркой усы щекотали шею, и как он снимал её платье. Как жаль, что вчера был неподходящий день, она бы с радостью понесла от него. Может быть, стоит сходить к нему и сегодня вечером? Словно в подтверждение её мыслей над головой пролетело в сторону лагеря маленькое облачко на котором сидела, свесив ноги, жёлтокожая черепашка. Увидев кого-то на земле, она приветливо помахала лапкой. Агнешка и раньше видела облачный народ лакиту и потому ни капли не удивилась его появлению. Однако лысый дружок Анджея оказался прав: теперь весь мир за её Вацлава. Ну и за братьев Марио, конечно же.

 ***

Днём она улучила минутку и забежала к школьному учителю, жившему через два дома. Старик был дома и обрадовался бывшей ученице, которую учил грамоте долгих четыре года, прежде чем та наловчилась читать вывески на городской ярмарке, считать монеты и дрожащей рукой выводить буквы своего имени на купчих. Агнешка принесла ему печенья и цветочного нектара, а он угостил её красными ягодами с огорода. И только когда ритуальная прелюдия с обсуждением местных новостей закончилась, девушка подобралась к главному.

Запинающимся голосом она спросила:

- Дядьку Апанасий, вы ж культурный. Может и с самим Марио знакомы?

- Нет, – удивился старик, – куда мне! Он птица высокого полёта, а я в школе учительствую. А зачем тебе? Зачем спрашиваешь?

- Та интересно послушать, какой он на самом деле. А то все с ума посходили — Марио, да Марио.

- Послушать! – усмехнулся старик, – А посмотреть хочешь?

И тут же полез в шкаф, где рядами стояли пыльные книги. Покопавшись там несколько минут, он достал несколько обтрёпанных толстых журналов. Полистав их, учитель протянул один Агнешке.

- Вот он, твой Марио.

В журнале была напечатана огромная, на весь разворот, цветная фотография. В центре на высоком кресле восседал древний старик с запавшими глазами. На голове его сверкала корона, а в руках он держал странные предметы: какую-то палку и красивый шар. Справа и слева от трона стояли красиво одетые люди, а прямо на ступеньках, ведущих к богатому креслу старика, разлеглось страшное чудище. Оно было зеленого цвета, с огромной головой и широкой пастью. Из пасти торчали острые и длинные зубы. Тело твари было заковано в черепаший панцирь, поверх которого неведомо как был повязан галстук — совсем как у уездных чиновников. На голове чудовища сидел высокий цилиндр. Агнешка догадалась, что это и есть тот самый Дракон, с которым борются храбрые маревобои.

- Но где же Марио? – спросила она учителя.

- Так вот же, – костлявый палец указал на пузатого усача с тросточкой и в дорогом костюме. Толстячок держал в глазу круглую стекляшку и походил на разбогатевшего приказчика. – Это он, министр внутренних дел Марио.

- А… А почему он не в комбинезоне?

Учитель рассмеялся.

- А зачем ему? Это же его брат, Луиджи, трубы чинил в юности. И то, только до тех пор, пока Марио не пошёл в гору и не устроил брата к себе в министерство. Их костюмы водопроводчиков — это униформа такая, как мундиры у солдат. А на заседаниях кабинета министров Марио всегда одевался с иголочки.

Агнешка с удивлением рассматривала немолодого мужчину и удивлялась тому, как мало он походил на героя из её сладких грёз. Настоящий герой не станет носить эту смешную одёжку и уж тем более столь нелепую стекляшку. Настоящий герой он такой… такой крепкий и сильный. И усы у него — во! И страсти столько, что полночи можно пролюбиться и не устать. Тут ей захотелось снова увидеть Вацлава. Настоящего героя, который наверняка победит Дракона, если судьба сведёт их в бою!

***

Маревобоев она нашла на левой окраине села. К ним как раз подошло подкрепление из уезда и привело с десяток пленных грибов. Усатые мужчины обходили дома и звали жителей «на суд». Пленные хмуро поглядывали по сторонам — все они служили Дракону и теперь боялись расправы. И оказались правы. Едва Вацлав увидел, что к ним подошло достаточное количество селян, как взмахнул рукой и началась расправа. Люди Вацлава прыгали на несчастных, втаптывая в землю и забрасывали огненными шарами. Грибы погибали молча и лишь по их суетливым метаниям можно было догадаться, как же им страшно и не хочется умирать. После смерти каждого бедолаги в воздухе ещё несколько мгновений висели набранные маревобоями игровые очки. А затем белые цифры растворялись в воздухе и от убитых оставались лишь горстки праха. Агнешка и остальные жители деревни смотрели во все глаза на то, как умирают те, кто ещё недавно выписывал им квитанции, делил землю и закупал выращенные продукты.

народное время

Не сказать, что уездных слишком любили на селе. Ещё когда Император был жив и шла большая война, из уезда приезжали покупать продукты по нечестным ценам. Отказать скупщикам было нельзя и в результате было много шуму, а кое-кому даже крепко намяли бока. Да и при Драконе были разговоры, чтобы вернуть старые порядки. И если бы не бардак в королевстве, то и этот урожай могли бы увезти за бесценок. В общем, любить чиновников простым крестьянам было не за что. Но то, как безжалостно усачи-маревобои расправились с безоружными, ужаснуло селян.

Девушке стало страшно, она захотела, чтобы Вацлав обнял её, приласкал, успокоил. Но встретившись с ним глазами, она лишь тихонько ойкнула, увидев в них влажный блеск. Ему нравится это, поняла она. Нравится также, как и быть с ней. И это стало последней каплей. Она принялась пробираться назад, перепрыгивая через остолбеневших односельчан. Вместе с ней, как заметила она, уходили и деревенские грибы. Что они чувствовали сейчас, невозможно было представить. Ей хотелось сказать им что-то ободряющее, но нужных слов не находилось. И она просто побежала домой, где и проревела на печи до самой ночи.

***

Утром в церкви собралось всё село, чего на памяти Агнешки не случалось уже давно, а может и никогда вовсе. Людей, черепах и грибов было столько, что приходилось забираться друг к другу на плечи и так в четыре этажа они и стояли, пока священник читал молитву к Великому Игроку.

- Снизойди к нам, погрузись в нас, – читал старик в рясе, – пройди вместе с нами тяжёлые испытания и сохрани нас. Яви нам титры небесные в конце пути!

Люди послушно внимали. Агнешка обратила внимание на то, что из бойцов Вацлава на службу никто не пришёл. Выходит, и про это правду говорят, не веруют они в Игрока.

- Защити нас, Великий Игрок! Много врагов твоих повсюду, втопчи их в пыль, повергни огненным шаром их. Молим тебя, твои бесчисленные аватары!

Агнешка задумалась о том, до чего же, должно быть, занят этот Игрок. Мотайся туда-сюда по всему королевству, входи в тела добропорядочных граждан, да спасай их от всякого. А ну как не успеет куда-нибудь, тогда что? За этой мыслью мелькнула другая, о том, что может быть у Великого есть помощники какие. А то вдруг и самих Игроков не один, а, например, целая семья? Раз промеж нас так заведено, – подумала Агнешка, – может и там, наверху, много-много Игроков? Мысль показалась ей неприятной. А от следующей мысли и вовсе дыхнуло ледяным дыханием погреба. Ведь если Игроков много, значит кто-то может и за таких негодяев как Вацлав играть? Нет уж, не нужно нам такого! На то Игрок и Великий, чтобы везде успевать! А порядочной девушке о таких страстях лучше бы и не думать вовсе…

Открыто на службе никто казнь не обсуждал, но всем было ясно, что жителей согнал в церковь страх. Хотя времена нынче были неспокойные и на дорогах уже год как вовсю шалили разбойники, но с такой холодной жестокостью селяне сталкивались впервые. И не знали, что ей противопоставить.

***

Великий Игрок услышал молитвы своих аватаров. После обеда по селу разлетелась весть о том, что маревобои собираются выступать куда-то далеко. Они по-хозяйски прошлись по дворам, собирая съестные припасы, и даже мобилизовали семерых молодых мужчин. Забирать их с собой, правда, не стали. Новобранцев вместе с тремя маревобоями оставили в селе в качестве резерва. И когда небесные часы начали отсчитывать последнюю треть дня, колонна с Вацлавом во главе двинулась направо, к замку Дракона.

Агнешка смотрела как строй усатых мужчин маршировал в сторону замка Дракона. Во главе колонны шёл Вацлав. А сразу за ним пританцовывал гармонист, выводящий весёлую и неистовую мелодию. А затем тянулись все остальные. Большие и маленькие. В красно-белых комбинезонах штурмовиков и в грязных робах, которые выдавали в своих хозяевах вчерашних крестьян, попавших под мобилизацию. В кепках и без. Волосатые и лысые. С ними же уходили дружки Анджея под предводительством Мартина, чья макушка победно сверкала на солнце. А в небе косяком летели лакиту на облаках. У каждого лакиту, как всем известно, на облаке водятся шипастые твари, которых они бросают на головы недругов. Берегись, Дракон, невольно подумала Агнешка. Хороши ли они, плохи ли, а вот она, сила народная, вся вместе, вся заодно.

За собой колонна оставила разграбленные хозяйства, замусоренную улицу и сломанный забор в одном из грибных хозяйств. Поговаривали, что ночью маревобои поймали за околицей черепах из соседней деревни и расстреляли их. Но панцирей убитых никто не видел и, на всякий случай, слухам не верили. Маревобои шли побеждать и собирались вернуться. Потому ссориться с ними было совсем не с руки, тем более из-за каких-то чужаков.

А потом, когда до наступления ночи остались считанные минуты, в село пришёл Брат Молота. Испокон веков Братство следило за порядком в Королевстве и всегда защищало слабых. Негодяи всех мастей боялись их и их проворных метательных молотов, как огня. И когда высокая и, что необычно для её вида, прямоходящая черепаха шла по улице, деревенские шептали в след благословения Игроку. Порядок возвращался.

Трое оставшихся в селе маревобоев тренировали мобилизованных. Ругаясь и не скупясь на затрещины, они крепко вбивали в неторопливые сельские головы, как правильно прыгать на врага и как уклоняться от снарядов. Увлеченные работой усачи не сразу заметили высокую зеленоватую фигуру молотобойца. И поплатились за это — черепаха обрушила на них шквал метательных молотов и маревобои один за другим рухнули на землю. Призывники с ужасом и надеждой смотрели на Брата Молота, пока тот невозмутимо собирал разбросанные молоты.

- Дядьку, а можна мы по домам пойдём? – насмелился спросить один из селян.

На это Брат Молота повернул к нему голову и наградил долгим внимательным взглядом. Селянин съёжился.

- Вы перешли на сторону мятежников, – холодно ответила черепаха. Семеро парней испуганно таращились на него.

- И теперь вы должны искупить провинность в бою. Стройтесь в линию, мы выступаем к замку. Сейчас.

Построив солдат в колонну, Брат Молота повёл их в ту же сторону, куда ушли маревобои. Матери парней пытались разжалобить его и оставить своих ни в чем не повинных кровиночек дома, но ледяные черепашьи глаза не выражали ничего. Ни слёзы, ни брань не помогли, а бросаться на смертоносные молоты селяне не решились. Так они и скрылись из виду: семь нескладных, спотыкающихся фигур и высокий черепаший силуэт с оружием в обеих руках.

***

Следующий день принёс тоску и неизвестность. Ни Брат Молота с односельчанами, ни маревобои не возвращались. Со стороны драконьего замка иногда доносился какой-то гул, от которого отец Агнешки только качал головой. Видать напоминали они что-то старому фронтовику. Одна радость в семье: Анджей вернулся, больше прятаться было не от кого. И в то утро добывать монетки из кирпичей пошел он, а не Агнешка. Да так удачно, что вместе с ними принёс домой ещё и гриб. Да не из тех, кто живые, а другой, съедобный, с человеческую голову. Девушка быстро сварила из него тягучую похлёбку, и они закатили поистине царский обед.

По селу же честной народ передвигался осторожно, а говорили чуть ли не шёпотом. Некоторые снова пошли в церковь, но куда больше людей собралось у дома старосты, где всегда собиралась громада для обсуждения дел насущных. Обсуждения, впрочем, тоже не получилось. Агнешка потолкалась среди смурных мужчин и оглашенных баб, но ничего из общего ора не поняла. Всем было страшно, никто не знал, что будет завтра, но чувствовал, что нужно что-то делать. Все чаще звучало слово «земля», но разговоры так и остались разговорами.

А следующим утром Великий Игрок послал добрую весть: запыхавшийся грибок из соседней деревни пропищал, что стоящий у них лагерь маревобоев забросали колючками невесть откуда прилетевшие лакиту. При этом гриб божился, что после расправы смертоносные облака полетели куда-то в сторону замка Дракона.

Чуть погодя, из другой деревни добрался пекарь на авто, привёз печенья. В их селе усачей не было, но по дороге сюда он видел, как целый отряд Братьев Молота загнал нескольких маревобоев в овраг и там убил.

Люди заметно повеселели, особенно Анджей, который дождался обеда и, услышав, что со стороны замка больше ничего не гремит, двинул куда-то в лес, приговаривая:

- Народное время настало! Теперь заживём!

И действительно, время настало народное, своё. Это ощущение было буквально разлито в воздухе. Жители скакали друг через друга в приступах внезапной радости и строили грандиозные планы на будущее. Земли старосты и сбежавших с ним богатеев поделили по-честному, всем миром и мирно. Разве только Авдотий с правого конца кинул в гриба Джозефа кирпичом. Да ещё крепко намяли бока черепахе Пшемислу, который обманом хотел отхватить участок пожирнее. Ну и ещё по-мелочи всякое, всего и не упомнишь. Главное, что в конце концов все остались довольны и уже предвкушали, как начнут обрабатывать свои, только что приросшие территорией, участки.

Ярко светило солнце, но неумолимый бег небесных часов уже вёл Королевство в ночь. Суетились деревенские, плыли по небу облака, стремились к нулю парящие в воздухе цифры. Агнешка резво бежала домой, перепрыгивая встречных людей, дома, заборы. Вперёд! К теплу и ужину! К счастью!

Но счастья не было. Слева от двери их домика на земле лежал мёртвый Анджей, а рядом сидел, прислонившись к стене, отец с разбитым в кровь опухшим лицом. А возле них стоял лысый Мартин с двумя бандитами. Агнешка остолбенела, глядя на тело брата. Она всматривалась в знакомые черты, сквозь которые проступало уже что-то новое, незнакомое и холодно-вечное. Мартин, сплюнув, пошёл куда-то на край села, откуда доносились крики и шум. При ходьбе он хромал и, как разглядела сквозь слёзы девушка, лишился уха.

Часы наконец досчитали последние секунды проклятого дня и на деревню обрушилась ночь. И сразу же засветился дальний конец деревни, где кучно жили грибные семейства. Откуда-то оттуда, подпрыгивая на ухабах, мчался пустой черепаший панцирь. А за ним следом летел точно такой же, но в несколько раз меньше.

Ком ужаса подступил в горлу девушки. На её глазах умирали те, с кем она прожила всю жизнь. Грязные и злые маревобои (как же много их уцелело, с досадой подумала она) отбирали еду у крестьян и собирали в большие мешки. Они явно торопились. Ей почудилось, что в клубах дыма метался и Вацлав в грязной, изодранной одежде. Но даже если и так, Агнешке не было до него никакого дела. Запрокинув голову она выла, словно дикая волчица, на висящую в безупречном небе равнодушную красавицу-луну.

А небесные часы продолжали считать время до рассвета, словно это теперь имело хоть какое-то значение. Темно было в Королевстве или светло, светило ли солнце или озаряла его призрачным светом луна, это уже не имело никакого отношения. Да и не было никакого Королевства вовсе. Было только время, поставленное на паузу. Народное время.

_____________

14.11.2013-19-04.2014

Автор: Денис Скорбилин

Художник-иллюстратор: Раиса Охлопкова

Пролёт ойкумены

Пролёт ойкумены

Каждый раз, когда клубы дыма сносило ветром, в иллюминаторе открывался потрясающий пейзаж. Величественно проплывали ровные квадраты полей, расчерченные зелёными линиями посадок. Проносились дома, похожие на детские кубики.

— Красота! — Иван Васильевич поправил пенсне и пригубил из бокала, — Что же вы не смотрите, Тарас Петрович!

Тарас Петрович косо глянул в иллюминатор, который вновь затянуло клубами дыма, и снова уткнулся в руку. Карта не шла.

— Иван Васильевич, ума не приложу, что им написать для конкурса, — Тарас Петрович зашел с семёрки треф, которую оппонент тут же побил девяткой. — Отбой.

Мужчины резались в «дурака» в богато обставленном зале ресторана, подарившем пассажирам дирижабля «Ойкумены» немало приятных воспоминаний. За столиками вокруг них спали крепко выпившие попутчики из первого класса. Похрапывал за стойкой хорошенько клюкнувший бармен. И только двое приятелей яростно шлёпали картами по столу.

— А что нужно написать? Рассказ? Ну, так рассказ и напишите! — засмеялся Иван Васильевич. Пол резко качнуло, и стоящие на столе стаканы поехали к краю, однако умудренные опытом игроки перехватили их в последний момент. В воздухе запахло гарью.

— Время поджимает, две недели всего. А идей никаких. Скучно живём, дорогой мой человек! Вот и идей нет!

Иван Васильевич зашёл с двух валетов, его собеседник принял.

— Тарас Петрович, так напишите сказку! И членам жюри понравится, и читателям. Оценку хорошую поставят, а трудиться особенно не придётся.

— Да не лежит у меня душа к сказкам. Сю-сю-сю да ми-ми-ми. Тьфу! — Тарас Петрович отбился и зашёл в ответ с девятки. Иван Васильевич побил десяткой.

— Да соль же не в сю-сю-сю, помилуйте! Сказка хороша тем, что совершенно не требует декораций, детальной проработки мира, героев. Пишете «курочка», и все сразу понимают, что это за курочка, какие яйца она несёт, кому несёт и зачем. Хорошая сказка построена на архетипах, чем сильно упрощает жизнь автору.

Тарас Петрович нахмурился, но собеседник с пылом продолжил:

— Вы же сами говорите, что времени в обрез. Так экономьте! Расскажите историю о том, как вместо курочки золотое яичко снёс, кхм, дедушка. Тут вам и кризис самоидентификации, и драма. Всё в лучших традициях постмодерна. А ещё путешествия во времени добавьте, это сейчас ультрамодный тренд. Только представьте: в курочку вселился дух древнего героя. И решил, значит, этот воитель спасать страну от вражеских козней единственно возможным в его положении способом: неся Отечеству золотые яйца. А потом увлёкся, влюбился в местного петуха и зажил счастливой крестьянской жизнью.

Дирижабль основательно тряхнуло. С потолка посыпалась штукатурка.

— Есть ещё одна загвоздка, дорогой Иван Васильевич. Конкурс-то фэнтезийный, нужен особенный художественный элемент. Правильный контекст!

— Ох у Вас и правила, Тарас Петрович! Поди пойми, что нынче считается фэнтези, а что нет. Вот у нас, — тут он широким жестом обвёл ресторан рукой, — сплошной материализм и технократия. Гигантские дирижабли, «зелёная» энергетика, атеизм и постмодернизм. Но час назад мы оба наблюдали, как наш дирижабль атаковал дракон! Поворот, а?

— Мне показалось, это лошадь. Голова лошадиная.

— Нет-нет, я же видел: дракон! Но вы правы, у него в самом деле были копыта.

— А ведь гондола до сих пор горит, — недовольно заметил Тарас Петрович, отбиваясь последними козырями от очередной атаки противника. — Почему никто не тушит?

— Да что вы всё о пустяках, — отмахнулся Иван Васильевич, — давайте же выпьем!

Они выпили.

— Раз уж вы первым открыли этот жуткий ящик Пандоры, давайте поговорим о постмодернизме. Вы думаете, мне действительно стоит написать рассказ в этом жанре?

— Конечно, коллега. Хотя… Давайте оставим постмодернизм поросшим мхом эльфам. Вместе со всеми этими дискурсами, симулякрами, вечным сомнением, хождением по кругу и дурацкими шуточками. Фэнтези в мире постмодернизма это болтовня, зубоскальство и бесконечные цитирования классиков жанра. Скучно!

— Так что же делать? Вы меня запутали совсем, Иван Васильевич.

— Ну… сейчас серьёзные авторы уходят в метамодернизм.

— Вот как! Интересно-интересно, — Тарасу Петровичу внезапно пошла карта, и он зашёл с тех самых давних валетов. Иван Васильевич побил их козырями, азартно шлёпая пластиком по столу. — И с чем едят этот метамодернизм?

— О, это как постмодерн, но без шуточек и перемигиваний, — Иван Васильевич протёр треснутое пенсне и вновь водрузил на переносицу. — Попытка снова поговорить о важных вещах всерьёз, однако используя при этом инструментарий постмодернизма. Другого-то пока нет.

— Иван Васильевич, дорогой мой! Умоляю, проще! Хотя бы на примере нашей курочки!

— Ну, значит, курочка. Всё начинается так же, как при постмодернизме. Дух героя, какого-нибудь ура-патриота, вселяется в курицу и начинает спасать Отечество золотыми яйцами. С утра до вечера то под петухом, то над гнездом тужится. И удовольствие имеет. Кстати, обязательно нужно архетип обыграть, переосмыслить конфликт курицы, Деда и мыши. Но! — тут Иван Васильевич поднял палец к небу. — Заканчивается всё на минорной ноте. Более того — на отрезвляющей!

Тарас Петрович весь обратился в слух, оторвавшись, наконец, от карт.

— Видите ли, коллега, план нашего протагониста имеет очень серьёзный изъян: он не работает. Можно завалить страну золотом, но это не сделает её лучше. В конце истории герой понимает, что счастье не в ресурсах, а в мозгах, в умении эти ресурсы правильно применить. А дармовой поток золота из куриной, извините, жопы отправляется прямиком в жопу государственную — тем же маршрутом, каким до этого туда отправилась уйма благих намерений, ресурсов и надежд.

— Ага! — обрадовался Тарас Петрович. — А вот и трагедия маленького человека просматривается! Ведь если герой это понял в теле курицы, то что он может сделать с этим? Беспокойно кудахтать на заборе? Он же никому не нужен с его прозрениями. И ничего не может сделать. Более того, наш герой вынужден и дальше нести бесполезные золотые яйца! Просто для того, чтобы однажды не попасть в суп.

— В точку, коллега! Выпьем!

Выпили.

— Рискну дополнить Вашу безупречную мысль, Тарас Петрович. Подсевшей на золотые яйца стране не нужны вообще никакие прозрения. Ни от наседки, ни от великого предка. У страны есть золото, а большего и не надо.

Выпили ещё.

— Если я правильно понимаю структуру момента, сейчас главное ненароком о политике не написать. — Тарас Петрович нахмурил лоб, пытаясь выбрать, с чего заходить.

— И то верно, — поддержал его товарищ. — Когда начинают говорить пушки, слова теряют силу.

Словно в подтверждение его слов, со стороны кормы донёсся чудовищный грохот. Дирижабль крепко тряхнуло.

— Кажется, наша артиллерия бьёт по дракону.

— Да где там, — хохотнул Тарас Петрович. — То огонь до снарядов добрался. Нам ещё повезло, что их в полёт немного взяли. А то сейчас бы ещё не так тряхнуло.

Выпили и за это.

— Эх, хорошо сидим! Хорошо, да голодно! — пожаловался Иван Васильевич. — Представляете, сыр с плесенью закончился. Весь! Нечего к вину подать.

— А я и говорю: берите пример с меня и пейте виски со льдом. Позвольте, налью вам. Уж чего-чего, а льда у меня в последнее время хоть отбавляй!

Тарас Петрович встал и хромая пошёл к барной стойке за чистым стаканом. Его левая нога заканчивалась у колена, поэтому он опирался на протез. На левом боку Тараса Петровича по богато украшенной рубахе расплывалось красное пятно.

— Крепко же вас приложило, — сочувственным и слегка извиняющимся тоном заметил Иван Васильевич.

— Ну, чего уж теперь, — Тарас Петрович сделал неопределённый жест рукой, словно хотел охватить весь ресторан. — Вот, прошу!

— Благодарю! Скажите, коллега… всё-таки не найдётся ли чего-нибудь поесть?

Еда нашлась. Товарищи отложили карты и взялись за ложки. На некоторое время вокруг них воцарилась совершенная тишина, прерываемая лишь позвякиванием металла о тарелку да потрескиванием корпуса дирижабля. Наевшись, они отодвинули тарелки на край стола. Палубу снова качнуло, и одна из них полетела вниз. Жалобно зазвенели осколки.

Тарас Петрович раскурил трубку и спросил:

— Вам не кажется странным, что наша «Ойкумена» не только горит, но ещё и падает? Это же не самолёт, пожар не должен был сказаться на устойчивости судна.

— О, так вы же всё пропустили! — наевшийся Иван Васильевич заметно подобрел и охотно потянулся за бутылкой. — Проклятый дракон не только дышит огнём, но и прекрасно дерётся своими лапами. Или копытами — я всё-таки плохо рассмотрел, что у него. Как раз пенсне треснуло. Но метровые когти запомнил! Или это были зубы? Жаль, вы были без сознания и не видели, как чудовище вспороло оболочку дирижабля. Величественное и завораживающее зрелище, доложу вам. Вот потому и падаем. Однако, заметьте, не так уж и быстро. Иной оптимист даже назвал бы это чем-то вроде быстрой посадки.

Иван Васильевич с трудом поднялся и пошёл к стойке, чтобы поживиться ещё едой. При ходьбе он опирался на новенькую можжевеловую трость, которая не столько помогала ходить, сколько мешала. Покопавшись за стойкой, он нашёл пару бутербродов и с торжествующим видом принёс их к столу.

— Скажите, разве не опасно то, что огонь вот-вот доберётся до оболочки? Ведь внутри водород…

— О, риск, конечно, есть, но минимальный. Во-первых, дракон сильно повредил оболочку, и того объёма газа, что был на старте, уже нет. То есть взрыв, конечно, будет, но не такой сильный. А во-вторых, мы уже прилично снизились, так что и падать не высоко.

Тарас Петрович с некоторым сомнением посмотрел в иллюминатор, где проплывали крохотные спички деревьев и синие ленточки рек.

— Давайте лучше выпьем, Иван Васильевич.

Игра шла к концу. Уходили последние карты из колоды, разыгрывались последние козыри. Перехвативший было инициативу Иван Васильевич неудачно вмастил оппоненту, и тот сбросил с руки последнюю некозырную карту. В итоге сыграли вничью и тут же чокнулись стаканами. Тревожно лязгнули плавающие на поверхности янтарной жидкости льдинки. Партия была сделана.

Игроки откинулись на спинки стульев и безучастно смотрели на проплывающие внизу поля и деревни.

— А ведь там внизу кто-то живёт, — заметил Тарас Петрович. — Интересно, что они подумают, когда мы, кхм, приземлимся к ним на головы.

— Посадка действительно будет жестковата. Надеюсь, у них в аптечках есть йод, — забеспокоился Иван Васильевич, вглядываясь в проплывающую под ним зелень так пристально, будто обладал волшебным зрением, способным разглядеть вожделенный флакончик и белоснежные рулоны бинтов прямо сквозь крыши домов.

— Да уж… Вот сядем кому-нибудь на поле, и урожаю конец. Едва ли после такого мы запомнимся местным жителям чем-то хорошим.

— Ну, хоть запомнимся. Неважно как, — Иван Васильевич триумфально поднял стакан, — главное, войти в историю!

— Вот если бы мне этакая громадина передавила помидоры, я бы точно запомнил…

Они помолчали. За соседними столиками всё так же спали пьяные мужчины и женщины. Где-то тихонько трезвонил мобильный, но никто не спешил принимать звонок. Запах дыма с кормы усилился, и иллюминаторы снова заволокло дымкой. Бутылка виски опустела, оставив ведёрко льда в холодном одиночестве.

— Как вы думаете, — внезапно спросил Иван Васильевич, — всё кончится хорошо?

— Конечно! — встрепенулся Тарас Петрович, — Уж как-нибудь обустроится. Как-нибудь, да обойдётся. Вон сколько летали до этого, и ничего!

— И то верно, не может же, чтобы вот так насовсем, да?

— Ну конечно, — ветер подул в другую сторону, и Тарас Петрович тут же прилип к иллюминатору. — Эх, только бы никому на огород не свалиться! Им же ещё жить потом …

— Тарас Петрович!

— Что?

— А как же конкурс? Вы ведь до сих пор не придумали рассказ!

— А чего его придумывать… Про курочку и напишу. Хороший сюжет, магия, мораль имеется.

— К чёрту мораль! — стукнул кулаком по столу Иван Васильевич. — Слышите? Пусть там всё закончится хорошо! Я вас умоляю, нет, требую! Пусть этот парень всё снесёт и всех спасёт. Пусть хотя бы он сможет, слышите? Пусть хотя бы у него всё кончится хорошо. Пусть!

Молчали двигатели воздушного судна. Умолк, наконец, мобильный телефон в чьём-то кармане. Молчали люди. Потрескивая и дёргаясь под порывами ветра, пылающая «Ойкумена» приближалась к самой быстрой посадке за всю свою историю.

__________

август-сентябрь 2014

Автор: Денис Скорбилин

Продавцы смерти

Продавцы смерти

 Утром потеплело, и массы снега потекли ручейками, размывая заледеневшую грязь. С карнизов обрывались сосульки — первые вестники весеннего травматизма. Город снимал снежно-белое пальто, возвращаясь к амплуа сточной клоаки Вселенной. Николай любил зиму с её подчеркнутой белизной. Теперь, когда большинство заводов простаивали, снег снова стал белым. Ещё больше нравилась ему весна, с её порывами чувств, неясным томлением в груди и яркими солнечными лучами. Но переходный период между двумя сезонами угнетал. Казалось, само мироздание выходит на тропу войны. Вот и сегодня всё было так: кто-то поджёг его автомобиль, туфли вымокли после знакомства с подтаявшим сугробом, брюки испорчены брызгами из-под колес какого-то лихача. И, конечно же, он ещё и опоздал на работу.

Подходя к офису, где он обычно коротал дни за компьютерными играми и туманными экономическими прогнозами, Коля с сожалением отметил, что автомобиль начальника уже на месте. Правое крыло «японца» украшала свежая царапина, передний бампер был смят. Заглянув внутрь, Николай увидел, что любимый гранатомет шефа на заднем сидении отсутствует. Не иначе как отобрала дорожная полиция. А ведь его предупреждали насчет этих ракет с обеднённым ураном, промелькнула ехидная мысль. Впрочем, шеф был из таких, что мог и сам шмальнуть по синим мундирам. Дело житейское.

Николай осторожно приоткрыл дверь и вздохнул с облегчением. Разнос за опоздание отменялся, начальник уже висел в прихожей. Тонкая змейка петли любовно обвивала шею бизнесмена. Иван Иванович прослыл не только успешным коммерсантом, но ещё и крайне затейливым жителем большого и счастливого города. Вот и сейчас выпученные от кислородного голодания глаза сияли творческой энергией. Пальцы подергивались, словно подыгрывая волшебной музыке. Лампочки на роскошном белом пиджаке переливались шестнадцатью миллионами оттенков. В таком виде босс напоминал агонизирующую ёлочную игрушку.

Поздоровавшись с тоскующим по новогодним праздникам шефом, Ник прошёл к себе в кабинет. Сел в кресло, посмотрел на грязный город за окном, и, повинуясь внезапному порыву, потянулся к ящику стола. Вспышка и гул пистолетного выстрела слились в звучной симфонии смерти.

Начавшийся с прыжков по лужам, день продолжал расстраивать. Кусочки раздробленного черепа упорно не желали становиться на место, напоминая, что выстрел из пистолета это не нож в спину, скотчем не заклеишь. Теперь лжесмертные последствия придётся устранять до вечера, да и получится ли вообще? Некоторые так и ходят без головы или еще без чего похуже. Второй час Николай мучился перед зеркалом, голова собралась лишь на треть. Зато разыграть подчиненного удалось на славу. И теперь Алексей забавно дёргался в кресле-ловушке, запитанном от розетки. В воздухе пахло уже не только пороховой гарью, но и обугленным мясом. Что тоже было той ещё пыткой, ведь до обеда оставалось добрых два часа.

Височные кости наконец удалось зафиксировать скотчем и настроение у Коли приподнялось. В конце концов, на календаре пятница, да ещё и тринадцатое число. Это значит, что следующие тринадцать дней выходные. Можно взять внедорожник напрокат и поехать за город, давить деревенских жителей. Они беднее, у них нет денег на гранатомёты с обеднённым ураном, как у городских мажоров. Так что вдогонку джипу свистнут вилы или, в крайнем случае, ухнет автоматная очередь. Красота!

Надежно закрепив крупные обломки костей, Николай выдернул шнур из розетки. Освобожденный Лёша тут же обмяк в уже дымящемся седле смерти. Или лжесмерти? Забавная игра слов и смыслов. Если бы не дела, можно было бы обкатать эту мысль, да и тиснуть статейку на Интернет-форуме. Увы, иногда на работе приходится работать.

— Игры в сторону, сударь, как обстановка на фронтах?

— Ник, ну всё пучком. Спрос на цианиды лезет вверх. Двадцать процентов за месяц — пищевая добавка года!

— А что с псилоцибинами?

— Кому они нужны? Падают. Зачем есть всякую дрянь, если можно наяву носиться по городу с бензопилой? Покруче гномиков и белочек будет. Тем более, сам знаешь, ни гномиков, ни белочек сейчас торчкам не светит. Всем   одно и то же кино показывают. С вариациями.

— Составь прогноз, пока шеф из петли не вылез. Я подумаю, кому можно эту дрянь сплавить. Может в провинцию? Надо прозвонить субдилеров из глубинки. Скидку предложи.

— Будет сделано! И да, Николай Батькович, я тут составил акт списания интересный. Подпишите, пожалуйста! – Честные глаза Алёши и необычно серьёзный голос сразу же подсказали Коле, что нужно искать подвох.

— Давай сюда. Гм. Гм. Мыши выпили ящик пива? Я понимаю, что Иваныч у нас большой оригинал и филантроп, но всё же не будем наглеть. Замени мышей на кошку, тогда подпишу. А зачем тебе ящик пива?

— Пригласить любимого начальника на романтический ужин под открытым небом! – Лёша скорчил хитрую мину.

— Запросто! Куда пойдем?

— На крышу, конечно!

***

На крыше старой, испятнанной пожарами, многоэтажки было мокро и сыро. Но пиво скрашивало эти неудобства, тем более что счёт пошёл на последние бутылки. В очередной раз помочившись на грязные холодные улицы с высоты двенадцатого этажа, друзья легли прямо в тающий снег, раскинув руки. Хмурое небо щедро одаривало потоками весеннего дождя. Девятый час вечера ознаменовался первыми огоньками пожаров, воем сирен, перекличкой автоматных очередей. Должно быть дети после школы опять играют. Из верхних окон дома доносились хриплые стоны и крики. Похоже, там занималось сексом человек пять, не меньше. Экие консерваторы, — подумал Николай, — секс вышел из моды лет пять назад. Нынче в моде только смерть. Точнее, лжесмерть. Хотя и этот суррогат уже приелся. Страшно подумать, что ещё мы придумаем, чтобы скоротать вечность?

— Николай? – Лёшка прервал его размышления. Забавно, они уже два года работают вместе, а он всё равно через раз сбивается на официального «николая».

— Что, Лёша?

— Ты хотел бы умереть по-настоящему?

— Конечно! И не раз! – оживился Николай.

— Нет, ты не понял. Совсем по-настоящему. Чтобы навсегда. — Лёха был предельно серьёзен, как может быть серьёзен только очень пьяный человек.

Ответить на такой вопрос он не мог. Сама мысль о настоящей смерти казалась ему чужеродной. Как кость, застрявшая в горле. Как осколок зуба во рту. Как…

— Совсем… Ну я не знаю. Иногда да, иногда нет. С одной стороны, это очень интересно, с другой… Ну навсегда это же совсем не то слово, что часто встречается в жизни.

— Ну почему же. Твоя жизнь — это навсегда.

— Об этом я тоже стараюсь не думать, — Ник глотнул из бутылки «Тартарского». Инфернально красная этикетка обнадёживала: «С нами только в ад!».

— Я тоже боюсь, Ник. Боюсь и не знаю: чего?! Нельзя бояться несбыточного.

— Ага, круто же тот коллективный договор с Хозяином всё поменял! – Николай отпустил в чёрное небо короткий смешок. По лицу струилась вода. Холодная и совсем несолёная. Или почти не солёная. – Смешно! Мне пятнадцать лет тогда было, не понимал ничего толком. Спросили: хочу ли жить вечно, быть красивым, сильным, не болеть, не стареть? Конечно я согласился. Смешно сейчас…

- А мне тринадцать было. И я не хотел. Вот совсем не хотел, представляешь? Родители еле уговорили подписать.

Замолчав, друзья заполнили неловкую паузу пивом. Вышло неважно – невысказанные слова щекотали язык, просясь наружу. И вновь Алексей заговорил первым.

— Коль, а разве все тогда договор подписали?

— Нет, — отрезал Николай, которого почему-то раздражала эта тема.

— А что случилось с теми, кто не подписал?

— Погромы были, поубивали многих. Да и сейчас им несладко. Еда, сам знаешь, почти не производится, бессмертия у них нет. Болезни там, всё такое. Если они ещё живы, то где-нибудь в глуши или вообще на островах. Нас боятся, ясен пень.

— Тоскливо мне, Коля, будто потерял что-то. А что – не помню. Может, ты помнишь? — Неожиданно изменил тему Алексей.

— Откуда ж мне знать? Ты потерял, тебе и знать – соврал Николай.

— А ты, значит, не терял?

— Нет, — снова соврал Ник. И вновь именно Лёша нарушил возникшую паузу:

— Ну тебе ведь тоже предлагали?

— Что? — Коля прикинулся, что не понимает, о чём речь.

— Ну, когда… телефон звонит ночью. А в трубке тишина, снимешь её — и только картинки в голове мелькают.

— Ага, мне тоже это снится. Шеф говорит, это от грибов побочка. Пора завязывать с этой дрянью, недаром спрос падает.

— А мне кажется, это правда…

— Что правда? Что где-то существует другая планета и если мы отправимся туда по поручению Хозяина, нам вернут души? Это смешно! Сме-ш-но! Никаких душ нет и не было!

— Что же ты продал тогда в пятнадцать лет?

— Я… а если мы всегда жили так? И просто придумали всё это? Псилоцибины выжгли наши мозги в прошлом году и нет больше никакого прошлого. Что если в нас всегда была эта пустота? – Осекшись, Николай замолчал. Чёртов Лёшка таки разговорил его на больную тему.

Некоторое время они просто стояли у парапета, пили пиво и смотрели, как расцветает цветок бензинового взрыва. Последняя заправка в районе взлетела на воздух. Красиво. Жаль только на работу придётся ходить пешком. Чего доброго, через год от города останутся одни развалины. Николай снова подумал о звонящем телефоне, о том, что, в сущности, им некуда будет деться в следующем году. Что они сами загоняют себя в угол. Смешно, в пятнадцать лет ему казалось, что покупая бессмертие он покупает свободу. Но, похоже, всё что он купил, это мысли о смерти. И как же много времени прошло с тех пор!

— Лёша, даже если это всё правда, мы не имеем права обрекать на такую жизнь других. Это как финансовая пирамида. Выгоду получают только те, кто сверху. Остальные остаются у разбитого корыта. И мы должны остановиться, не втягивая никого больше. Даже если они с виду не совсем похожи на нас. Мы — основание пирамиды. Так пусть им и останемся назло всем этим ублюдкам.

— Ник, у меня все соседи уже уехали… туда. Я один живу в пятиэтажке, хоть стены сноси и танцуй. Поздно дёргаться. Поздно пытаться остановить. Или мы сделаем это, или это сделают другие.

Тут Алексей взмахнул рукой, живо напомнив другу каких-то революционных вождей. Он видел их фотографии в учебнике истории. Митинги, подпольные явки, попытки построить… а что они, собственно, хотели построить? Слово вылетело из головы.

— Замолчи, Леша, замолчи! Я не хочу ничего слышать! Дорого просят, пройдохи! Не верю им больше, хватит. Я давно выбросил проклятый телефон в окно, но каждую ночь он снова звонит на тумбочке. Сегодня я выбросил тумбочку — посмотрим, как он выкрутится теперь! А ты поступай, как знаешь. Я же буду продолжать продавать всякое дерьмо тем, кто не боится умереть, — Николай запустил недопитую бутылку в полёт. Кто-то вскрикнул внизу.

— Глупый. Тебе никуда не уйти от пустоты. А если купишь чужие души — отдадут твою. За всё нужно платить, друг. Однажды мы уже заплатили, теперь, чтобы вернуть всё назад, платить нужно больше. Вход рубль, выход два.

— Хватит. Я для себя всё решил, ты, кажется, тоже. Ну так и не мой мне мозги, ладненько?

Замолчали, слушая стрекот вертолетов. Город закутался во тьму, и только яркие точки пожаров освещали коробки зданий. За последние полчаса таких точек значительно прибавилось. На востоке города громыхнуло, там детские игры дошли уже до чего-то совсем уж крупнокалиберного.

— Я пойду.

— Да, пора. Извини если что, – виновато протянул Лёшка.

— Ничего, я признателен за этот разговор, — Николай потрепал товарища по плечу.

— По домам?

— По домам.

Встав на край парапета, мужские фигуры заслонили собой небо, где уже пробивались сквозь облака первые звёзды. Взялись за руки и, взмахнув тонкими хвостами, разом прыгнули вниз.

_____________

2006-2014

Онлайн

Онлайн

 1

Пушка выстрелила, разорвав привязанного к стволу человека. Бесформенный кусок плоти — мешанина кишок и мышечной ткани — растёкся по оконному стеклу. Глядя на это жуткое зрелище, сидящие в кафетерии захохотали. Эхом хлопнула бутылка шампанского, пенная жидкость разлилась по бокалам. И только Хью Майлз поморщился и пересел за соседний стул, чтобы не видеть окровавленного окна. Хью нравилась его работа, но весь этот сопутствующий антураж порядком раздражал.

Сегодня в комплексе отдыха было непривычно много людей, что тоже беспокоило привыкшего к уединению компьютерщика. Группа вернувшихся с рейда коммандос играла в бильярд, распространяя вокруг запах пота и крепкий перегар. Деловито работали ложками палачи. За барной стойкой клевал носом пожилой ассасин, один из немногих местных в их пестром коллективе. Чем он занимался большую часть времени, никто толком не знал, но Хью еще ни разу не видел его трезвым.

Ну а большую часть своего войска Повелитель надёргал из других миров: наемники с родной Майлзу Земли, киборги с какой-то безумной технократичной планеты, продукты биологических модификаций с Дендрария. Все привыкли к тому, что босс много путешествует между мирами и постоянно привозит сувениры вроде систем реактивного огня или плотоядных кабанов размером с дом. Ничего не поделаешь, идёт война, которую они, к тому же, с треском проигрывают.

Хью посмотрел на висящие под потолком часы: стрелки показывали начало двенадцатого. Значит, сейчас все-таки утро. В отличие от живущих по расписанию соратников, Хью работал и спал, когда придётся. И даже не всегда понимал, завтракает он или уже ужинает. Слишком сложным было дело, которое он взвалил на себя в этой цитадели безумия. Сложным и важным. Любимым.

В тарелке Хью остывала аппетитная яичница с хрустящим, хорошо прожаренным беконом. Рядом дымился в кружке кофе, чей запах сводил компьютерщика с ума. Бесспорно, в работе на темного властелина уйма недостатков, но здешний кофе много лучше, чем в Калифорнии, и это искупало многое. Хью откинулся на спинку стула и с наслаждением попробовал черную жидкость. Без молока, без сахара, без корицы. Хью любил кофе именно в его первобытной, горькой ипостаси. И крепкий — чтобы от кофеина срывало крышу.

Знакомый стук каблуков оторвал парня от завтрака. Покачивая бёдрами, в зал вошла старший дознаватель Мара. Чёрные высокие сапоги с серебряными застежками, кожаные штаны, обтягивающие длинные стройные ноги. Черный жилет, подчеркивающий талию. Перевязь с кинжалом. Кнут на поясе. Хью украдкой наблюдал за ней, прячась от холодных и внимательных тёмных глаз за чашкой.

Похоже, девушка кого-то искала. Встревоженно обведя взглядом кафетерий, она взяла поднос и подошла к синтезатору пищи. Хью продолжал украдкой подсматривать за ней. Немного подумав у терминала, Мара заказала свой обычный набор: стейк с кровью, большую миску салата и молочный коктейль с игриво закрученной трубочкой. Прогремев каблуками по кафелю, она села за свободный стол в центре зала и начала есть в одиночестве. Никто из отдыхающих коммандос не подсел к ней. Как всегда.

Хью тоже вернулся к трапезе, не спеша прикончив остатки яичницы. После чего медленно допил кофе, смакуя его горечь с легким миндальным послевкусием. Игроки в бильярд к этому времени уже покинули зал. Да и большинство столов опустело. Хью с наслаждением потянулся и принялся размышлять о предстоящей работе. Которой было немало: туповатый командир десантников Краз опять запустил вирус во внутреннюю сеть, угробив систему видеонаблюдения.

— Хью? Так это ты Хью Майлз? — К нему подошла Мара. Палец с безупречным черным маникюром коснулся беджа Хью.

— Специалист по сетевой безопасности? Что это вообще такое? И почему я тебя раньше не замечала? Это твоя служебная записка у меня на столе? — Вопросы она задавала ровным голосом, таким же, каким, наверное, допрашивала бедолаг на допросах. Но скорость, с которой женщина вываливала их на Майлза, выдавала её волнение.

— Эм… — Хью вскочил и замялся, стараясь не утонуть глазами в глубоком декольте. — Да. В смысле, это я. И моя служебка.

— Хорошо. И какого чёрта ты от меня хочешь?

— О, — глаза Хью загорелись, — мы строим Интернет вещей! Все предметы крепости будут онлайн! Оружие, броня, автомобили, камеры, ключи доступа. Всё будет контролироваться Системой, мы будем видеть их на карте, в некоторых случаях даже управлять ими…

— И причём тут мой кнут?

— В кнут мы встроим специальный датчик. И в твой наградной кинжал тоже, кстати. Через них мы сможем отследить тебя, и…

— Хренушки, — в глазах Мары зажглись нехорошие огоньки. — Я тебя вспомнила, ты тот парень, что возится с компами, только побрился.

— Ты путаешь меня с нашим сисадмином, который недавно погиб…

— Неважно. Я тебе ничего не дам. И ещё, — тут девушка шагнула к Хью, оказавшись совсем рядом, — вот тебе задание. Проследи, чтобы и в моей броне не было никаких… что вы там ставите. Понял? Иначе познакомишься с моим кнутом. И это будет совсем не так, как ты представляешь себе по вечерам.

Улыбка сползла с лица Майлза.

— Мара… — начал Хью неуверенно, ероша короткие волосы вспотевшей ладонью. Но увидев собственное отражение в насмешливых черных зрачках, собрался с духом. Мало кто относится к нему серьёзно в этих стенах, хотя его работа — это последний шанс для крепости выжить. Да и чёрт бы с этими идиотами! Но ведь и Система никогда не запустится, если всё время уступать.

— Мара, это делается не для тебя и твоё мнение меня не… интересует. Я спроектировал Систему и знаю, зачем она нужна. И сделаю так, как нужно. Эти чипы, — он ткнул пальцем в висящий на поясе девушки кнут, — покажут, где именно находятся твои игрушки. И если во время операции ты не выйдешь на связь, а датчик шлема будет на расстоянии десяти метров от твоего кнута, а оба они в трёх метрах от брони, мы будем знать, что тебя разорвало на куски. И не отправим солдат в засаду возле твоего тела. Это нужно для армии и будет сделано.

Мара внимательно посмотрела на него. Их взгляды встретились.

— А что-нибудь повеселее придумать не мог?

— Ну хочешь, — заставил себя улыбнуться Хью, хотя внутри у него всё ещё клокотало пламя, — я поставлю датчик в помаду. Так ты всегда будешь знать, где её забыла.

— Лучше вкрути его в тюбик с лубрикантом, — фыркнула она. — Узники жалуются.

Дверь позади Майлза поехала вниз. Кто-то ещё решил перекусить.

— Клеишь бабоньку, очкарик? — пробасил знакомый голос. К сожалению знакомый. Краз.

— Хью, у меня опять сломался компьютер. Требует денег за разблокировку, иначе что-то там удалит, я так и не понял, в чем там дело. Не доработал ты в прошлый раз, значит.

— Я доработал.

— Ты это брось, — двухметровый детина развернул эксперта к себе лицом. — Чтобы сегодня всё было чики-пуки, понял?

— Я знаю, где ты был и что смотрел, Краз. Знаю, где ты каждый раз цепляешь эту дрянь.

Пальцы, сжимавшие его плечо, ослабили хватку. Слегка.

— Специально для любознательных крыс я освоил простой фокус. Режим ин-ког-ни-то — слыхал о таком?

По лицу Хью пробежала злая усмешка.

— Да что ты знаешь о контроле за сетевыми соединениями? Все твои шалости, любитель школьных раздевалок, у меня на виду. И отчет Гордину готов. Ему твои развлечения до лампочки, но за вирусы в сети попадешь к Маре. Тут Хью вспомнил ходившие в курилке слухи и мстительно добавил: — Снова.

Мара многозначительно хмыкнула, отчего Краз сглотнул и машинально оправил помятую рубашку Майлза. Не говоря ни слова, десантник стремительно развернулся и ретировался за дверь. Когда стальной лист опустился за громилой, Хью выдохнул и протёр запотевшие от волнения очки. Две ссоры за день для человека его характера это слишком много.

— Ого, — в голосе Мары появились ранее незнакомые ему нотки. — Ого.

Она расстегнула перевязь и отдала кинжал вместе с ножнами. Вытащила кнут из петли на ремне и потянула рукоятью вперед.

— Смотри, не балуйся им, проказник. Это моя игрушка. Только моя.

 

0

Полностью прозрачный лифт — дитя симбиоза техники и магии — бесшумно поднимал Хью всё выше и выше, к вершине горы Кали, что возвышается над континентом Фатумия. Под его ногами стремительно уменьшались башни Крепости Рока, в которой он провёл уже четыре года не то пленником, не то администратором, не то демиургом нового мира.

Растаяли в дымке луга предгорий, на которых проклюнулись первые вышки сотовой связи. Потянулись километры камня, снега… и костей. Там, на самой вершине, его ждала встреча с Гордином, тёмным властелином гор, ночи и звёзд. Его боссом.

Должно быть тут, на заоблачной высоте, адски холодно. Но он как обычно поехал на встречу в любимой жёлтой рубашке в клетку и брюках. Отапливаемый лифт соединялся с узким герметичным коридором, поэтому ещё ни разу Хью не приходилось мёрзнуть на этой головокружительной высоте. Коридор привёл его ко входу в приземистую пирамиду, сложенную из железобетонных блоков, отделанных бурым гранитом. Над входом сияла огромная надпись: «Гордин». Майлз никогда не видел в Фатумии подобных зданий и потому подозревал, что пирамиду босс украл из какого-нибудь другого мира. Или, в крайнем случае, скопировал. Здесь, среди царства вечного льда и камня, эта постройка казалась совсем чужой. Чем-то временным и преходящим, ненадолго всплывшим на поверхность реальности и готовым в любой момент вновь отправиться на дно.

Тяжёлая входная дверь с сухим шелестом поехала вниз. Босс ждёт. Хью снова вспомнил о всех тех костях, лежащих на камнях. В пирамиду ведёт всего один ход, но по меньшей мере два выхода. Или даже три — если вспомнить о гастрономических пристрастиях самого Гордина. Когда-то Хью до чёртиков испугался, познакомившись со своим повелителем, который словно бы сошёл с экранов плохих кинофильмов и сериалов. Но с тех пор они, кажется, поладили. По крайней мере, парень очень на это надеялся.

Внутри не было окон, и только сотни свечей освещали церемониальные залы, статуи и жертвенники. Великий вампир Владислав Бремович Гордин, чьи чёрные крылья распростерлись над миром, не любил солнечный свет. В ожидании, пока Хью подойдёт к нему, он сидел в полумраке, прислонившись к огромному роскошному гробу из чёрного дерева и золота. И что-то сосредоточенно читал с экрана планшета — должно быть, один из отчётов Хью. Экран гаджета освещал узкое лицо, бледную кожу и зачёсанные назад длинные волосы. Владислав отрастил их после того, как Майлз закачал в его планшет несколько «вампирских» фильмов с Земли. И до сих пор Хью не мог привыкнуть к тому, что босс больше не лыс. Зеленоватые глаза вампира уставились на вошедшего.

— Хью. Как продвигается твоя работа? На какой ты стадии?

— Интернет вещей, босс. Технически всё готово, но есть проблемы со стандартами и шифрованием. Система не видит часть предметов, плохо работает геолокация — без спутников тяжело. И если противник наймёт на Земле команду хакеров…

— Никого они не наймут, Хью, — оборвал Гордин. — Они не знают, как ходить между мирами… да им и не нужно. Мятежники прекрасно справляются и без твоих техноштучек. Мы привозили оружие и наёмников из десятков миров, а они молились и совершенствовали светлую магию. И вчера снова разбили нас. Их крестовому походу не нужны чудеса других планет, они и так теснят нас к горе. Разбирайся с вещами, а на безопасность наплюй. Нам нужно контрнаступление, чтобы отбросить святош хотя бы в Долину. Поторопись, мой теплокровный дружок. Поторопись. Я начинаю жалеть, что отыскал тебя в той зловонной дыре.

Хью сглотнул. Он надеялся, что у него будет больше времени, но последние сводки с фронтов не радовали. А ведь так хотелось сделать всё хорошо…

— Окей, босс. Завтра я получу последние куски кода от фрилансеров из Китая. С ними Система будет работать более-менее стабильно. Если, конечно, какой-нибудь кретин из десанта снова не пролезет в земной Интернет и не нахватается вирусов.

— Отключи им до контрудара, но потом верни назад. Пусть развлекаются. Безопасность компьютерных потрохов это твой долг. А их долг — быть в тонусе, злыми и раскрепощенными. И хотя бы с этим твой Интернет справляется хорошо.

— Знали бы Вы, что они там смотрят, босс…

— Даже не начинай, — вампир выставил перед ним ладонь, — это последнее, что я хочу знать. Лучше скажи, не слишком ли опасно доверять Систему людям с твоей планеты? Пусть они пишут — что там они пишут? Код? — по частям. Но ведь они могут общаться между собой? Не хочу, чтобы о нас узнали до срока. Может, пора устроить там кровавую заварушку. А то и вовсе выжечь всю твою планету дотла. Что скажешь, Майлз? — Гордин бросил на подчинённого лукавый взгляд.

Хью пожал плечами. За короткую земную жизнь он мало что успел повидать. Школа, колледж, работа в офисе, работа дома. Арест за взлом базы данных работодателя, тюрьма. Потом Крепость Рока на этой странной планете. Он не знал, что представляет собой его мир, и ничего не чувствовал к нему. Хотя людей всё-таки жалко. По крайней мере, всех и сразу — точно жалко. Он обеспокоенно посмотрел на босса.

— Ладно, вернёмся к этому позже, — вампир довольно улыбнулся, обнажив острые клыки. — Если бы ты знал, что это такое: нести зло из мира в мир, бескорыстно, бесплатно, просто так. Мне понадобились тысячи лет, чтобы понять одну простую истину.

— Какую, босс? — как бы Хью ни беспокоили все эти кости внизу, ему нравились разговоры с выдающимся человеком. На прошлой, земной, работе начальник не баловал его разговорами. Не говоря уж о туповатых и заносчивых тюремных надзирателях, и примитивных сокамерниках. Гордин же всегда был готов прочитать небольшую лекцию.

— Зло — это не достижение, не результат и не итог. Это процесс. И он не может остановиться. Никогда, мой теплокровный друг. Ни-ког-да.

 

0

Если бы Хью Майлзу пришло в голову задуматься о сущности времени, первым делом он отверг бы идею его линейности. Для Майлза оно не было даже непрерывным. Резкие включения в те моменты, когда рядом появлялись другие люди, тонули в потоке обычных дел. Начинаешь решать проблему коммуникаций, сшиваешь плоды трудов нескольких сотен программистов, находишь критическую уязвимость в коде, бьёшься с синхронизацией. Тусклыми вспышками света становятся походы в туалет и к синтезатору пищи. Затем разбираешься с охранной системой и украдкой, чтобы босс не узнал, всё-таки берёшься за шифрование. И только по вновь отросшей на лице щетине понимаешь, что прошло несколько дней. Какая уж тут линейность! Время — это сон, от которого иногда пробуждаешься, чтобы с интересом обвести окрестности восхищённым взглядом.

 

1

Боевой вертолёт вспыхнул, как спичка, ослепив камеры яркой вспышкой. Сколько трудов стоило доставить его сюда с Земли, а в бою винтокрылый монстр не продержался и десяти минут, встретившись с цепной молнией. Хорошо хоть успел накрыть ракетами отряд вражеских лучников. Но их было куда больше, и шквал сияющих стрел пригвоздил к земле штурмовиков, неловких в тяжёлых бронежилетах. И зачем только надевали — охваченные священным огнём стрелы без труда пробивали кевлар. Хью поморщился, глядя на монитор, бесстрастно показывающий поле боя. Крестоносцы играючи отбили их разведку боем. И всё, что разведчики успели узнать, это примерное расположение войск Света. Напрасно работали снайперы: благословенные доспехи выдерживали попадания 20-мм пуль в девяти случаях из десяти. А врагов под стены Крепости Рока пришли многие тысячи.

В отличие от прошлых сражений, в штабе было пусто. Почти всех отправили в окопы, оставив минимум офицеров для поддержания связи с войсками на передовой. Сегодня они будут воевать иначе. Система обрабатывала и выводила на десятки видеопанелей информацию с беспилотников, камер на касках, тепловых сенсоров. Бой шёл уже в горах, в двадцати километрах от замка. И если сейчас ситуация не переломится, следующее сражение будет прямо тут, в этих стенах.

Гордин в окружении нескольких наложниц нетерпеливо прохаживался по залу, бросая косые взгляды на экраны. Сейчас, когда солнце стояло в зените, он был бесполезен в сражении. Хью украдкой бросил взгляд на босса. Здесь, в свете множества ламп, бросалось в глаза то, что Гордин невысок и суетлив. И очень устал. Когда-то он правил если не всей Фатумией, то большей её частью. Но те времена прошли и теперь всё, что у него осталось — это гора Кали с Крепостью Рока у подножия.

Но теперь у вампира был Хью и его Система. Администратор протёр очки и вновь посмотрел на экраны. Плотный строй вражеских мечников валил напролом, не замечая единичные попадания снайперов. Камеры бесстрастно фиксировали вал закованных в доспехи воинов, над которыми еле заметно дрожал и переливался золотистыми оттенками воздух.

Система рапортовала, что первые ряды противника уже вошли в зону минометных батарей. Пора! Хью облизал пересохшие губы. Если Система себя не оправдает, им конец.

В предыдущих сражениях войска Гордина столкнулись с серьёзной проблемой: надёрганная из разных миров артиллерия работала отвратительно. Вечно попадала не туда, не так, не вовремя. И не только из-за вражеской магии, и даже не столько в силу нехватки толковых артиллеристов. Беда была в том, что земное оружие не могло работать в здешних условиях в принципе. У артиллеристов не было подробных карт местность: никто особенно не заморачивался с этим в Фатумии. Над головой не летали спутники, отчего системы «умного» огня были слепы, словно детёныши дракона. А бить полки светлых прямой наводкой оказалось накладно: ответный огонь шаровых молний испепелял целые батареи пушек в несколько минут.

Поэтому они и решили создали систему, способную исправить ситуацию. Точнее, Систему. С нуля, без ресурсов, во время катастрофы на всех фронтах. Поставив в горах сотовые вышки, они добились приемлемого позиционирования объектов в сети. Пусть погрешность достигала нескольких сотен метров, но с этим уже можно было работать. Включенный в Систему дрон мог пометить лазерным дальномером цель и рассчитать её координаты на основании собственного положения. После чего переслать их артиллеристам. А погрешность позиционирования компенсировалась площадью поражения артиллерии. Причем особо стойких паладинов предполагалось глушить батареями гаубиц, у которых с зоной поражения всё было особенно хорошо.

Из-за нехватки времени и ресурсов Систему собирали кое-как, оставив многие узлы уязвимыми. Поэтому Хью совершенно не удивился тому, что в первые же два часа боёв осколки снарядов и магия клириков разбили несколько ретрансляторов сигнала. Из-за этих поломок Интернет вещей на правом фланге ушёл в офлайн, почти полностью ослепив штаб. У них осталась только информация с танков и беспилотников, поскольку у этой техники были собственные модули связи. А вот судьба пехоты и артиллерии скрылась в тумане войны.

Но даже плохая координация дала свои плоды. Первую волну латников смело «Градами». Стоящих позади них священников разорвал крупный калибр. Земля дрожала от разрывов снарядов, а воздух трещал от боевых заклинаний. Сенсоры на вершине Кали зафиксировали первые лавины. Если бой затянется, они могут потерять под снегом до трети сотовых вышек. И тогда конец.

Несмотря на потери, крестоносцы не сдавались. Над одним из миномётных расчетов пролился огненный дождь, испепеливший всё вокруг. Выползший на холм танк поразила молния, разорвав прочную броню, словно картон.

Из штаба война выглядела как хоровод точек на карте радара и набор сумбурных картинок с видеокамер. Вот «гаснут» беспилотники. Это лучники наконец-то поняли, кто обеспечивает им дорогу в рай. Вот исчез второй миномётный расчет. Один за другим ушли в офлайн киборги в силовой броне: молоты паладинов оказались крепче. Но куда больше точек продолжало светиться и даже продвинулось немного вперёд.

Хью промокнул высокий лоб платком и пересохшими от волнения губами вызвал спецотряд для замены ретрансляторов на правом фланге.

— Поняла, — отрапортовал знакомый женский голос. Мара! Хью напрягся ещё сильнее: Дознаватель на линии фронта? У нас что, больше нет резервов?

На радаре появились новые точки. Это отряд под командованием девушки погрузился в джип и помчался к месту поломки.

За спиной сидящего в кресле Хью остановился Гордин. Владислав положил тяжёлые и очень холодные ладони на плечи администратора.

— Ну что, Хью?

— Сейчас правый фланг выйдет онлайн и посмотрим. Пока всё нормально, босс. Мы их затормозили.

Вампир ничего не ответил. Мужчины смотрели на калейдоскоп картинок, где погибали люди и взрывалась техника. Через долгих девятнадцать минут правый фланг вышел онлайн. Дела действительно обстояли неплохо: пехота держалась на рубежах, работала артиллерия.

А спустя ещё четыре минуты возвращающийся джип Мары пропал с радаров. Точки поменьше — четыре солдата и сама Мара — с экрана не исчезли, но перестали двигаться.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гордин. Он не разбирался в показаниях радара, а от обилия картинок на мониторах у него рябило в глазах.

— Наступаем, — отрывисто бросил Хью, соединяясь с десантниками, — но Мара в беде.

— Кто?

— Босс, подождите, пожалуйста. Группа Бета, двигайтесь к ремонтникам, ориентируйтесь по маячкам. Живо! Не по инструкции?! Я их написал, я и говорю: в жопу инструкции! Поднялись и поехали!

В этот момент он забыл не только о Гордине, стоящем позади, но даже и о Системе, войне, всём. Владислав с холодным любопытством изучал затылок Майлза и лениво раздумывал, не оторвать ли сопляку голову. Но потом посмотрел на пляшущие по радару точки. Взглянул на попавшую на умные мины конницу светлых. И лишь похлопал компьютерщика по плечу.

— Как называется твоя система?

— Это Система, босс, — поправил его Хью, не отрывая глаз от радара. — Иногда я называю её Нирвана, мой старик фанател от этой группы. И ещё, вроде бы, есть такое место, куда после смерти попадают хорошие люди. Нирвана.

— Вот как? Я думал, хорошие люди попадают ко мне на обед.

Довольный вампир прошёлся вдоль видеопанелей, изучая поле боя. Наложницы робко следовали за ним, ошарашено глядя по сторонам. Остановив взгляд на одном из радаров, он беззвучно зашевелил губами, словно подсчитывая что-то.

— Парень… я правильно понимаю, что мы не только разбили их войско, но и потеряли большую часть своих?

— Не волнуйтесь, босс. Система защитит Крепость Рока и в будущем. Сделаем ещё пару экскурсий на Землю, и всё будет тип-топ.

— То есть, твои компьютеры остановят светлых?

— Технически Системе всё равно, кого останавливать и кого защищать. Она неразумна. Это… довольно примитивное создание. Вроде микроба. И она будет защищать свою целостность от любых угроз.

— От крестоносцев? – уточнил вампир.

— А от кого же. Только что одну из вышек молнией накрыли. Они прямая угроза.

Гордин выпрямился и ещё раз посмотрел на экраны. Бои закончились, остатки армии крестоносцев бежали вниз.

— А наступление?

— Увы, босс, Система эффективна там, где есть Система. Без спутников и плотного покрытия сотовой сети мы не получим достаточно информации…

— Хью, я повторю ещё раз. Мы не будем воровать с твоей планеты космодром с ракетами. Есть предел даже моим возможностям, мой теплокровный дружок. Пусть будет оборона. Так мы хотя бы получим передышку. И, — тут вампир восхищённо обвёл комнату взглядом, — настало время перемен. Подключи и мой планшет к Интернету! Буду читать не только твои доклады, но и всё остальное, что там есть.

Хью немедленно забил приказы в органайзер.

— И ещё, — добавил Владислав, выходя из зала. Руки его покоились на талиях клыкастых наложниц. — Мне надоели свечи. Распорядись, пусть проведут электричество в пирамиду. Чтобы лампы кругом, компьютеры… Чтобы как здесь, понял?

 

1

Разбитые войска светлых отступили в долину, довольно далеко от Крепости Рока. Но и потери защитников оказались чудовищными. Не тратя времени на пустяки вроде погибших бойцов, Хью набросал примерный список разрушенных линий коммуникаций и планы по их восстановлению. Кроме того, многие узлы нужно было заменять на более совершенные. Само сражение оставило по себе множество вопросов. К примеру, зачем нужны корректировщики огня, если информация циркулирует в единой Системе передачи данных? Должен быть способ связать все потоки данных в тугой узел, в Систему. Майлз верил, что только тотальная автоматизация защитит Крепость Рока. Компьютеры не подвластны человеческому фактору, не преподносят сюрпризов и ими легко управлять.

Ну а живые люди останутся следить за общим процессом, возьмут на себя ремонт и развитие коммуникаций. Ещё они могут развлекаться и… тут фантазия Хью иссякала. Но уж для чего-нибудь все эти люди обязательно пригодятся. Не может быть, чтобы им не нашлось применения!

Погружённый в мысли о работе, он шёл по коридору к комплексу отдыха. После всего, что он увидел сегодня, есть не хотелось вообще. Только кофе. Но перед самой дверью в кафетерий на плечи Хью легли тонкие женские руки. Мара развернула его к себе. И глядя в её тёмные, тёплые глаза, администратор почувствовал, как внутри расслабляется тонко натянутая струна. Жива.

— Я всё знаю, специалист по безопасности, — в низком, с хрипотцой, голосе звучали незнакомые мягкие нотки. Она выглядела усталой, но при этом довольной. Бок девушки был туго перевязан, а на лбу красовалась нашлёпка пластыря. — Ты опять накричал на десантника.

Она хотела добавить ещё что-то, а Хью, возможно, тоже хотел что-то сказать, но вместо этого они поцеловались. А потом ещё. И ещё.

 

1

Хью лежал на кровати, слушая как успокаивается бешеный пульс. Мара перевернулась на живот, игриво укусив его за плечо. Хью засмеялся. Вокруг царила абсолютная, невероятно интимная темнота, укрывающая любовников от всего мира. В голове плескалась блаженная пустота, словно время остановилось и больше никогда не запустится вновь.

Хью и Мара лежали в их любовном гнёздышке, прижавшись друг к другу. Её рука скользила по его бедру вверх, медленно подбираясь к заветной цели. Он взял девушку за подбородок и поцеловал. Мара жадно ответила, опрокинув Хью на спину. Хоть бы это продолжалось вечно, подумал Майлз. Чтобы всегда длилась эта ночь, чтобы никто и никогда не нарушил их покой. Чтобы Замок Рока стоял вечно, оберегаемый всевидящей Системой.

Губы Мары скользили по его телу, опускаясь всё ниже, и мир вокруг Хью окончательно сжался до размеров кровати. И всего, что было за её пределами, — мигающего сотней уведомлений смартфона, планов на неделю, проблем и вызовов — просто не было.

 

0

Крепко стоит Замок Рока у подножия горы Кали. Ощетинился вышками и пушками. Закрыл небо беспилотниками. Закопал в землю мины с системами распознавания свой-чужой. Много мин. Не пройти теперь, не проехать. Пробовали крестоносцы новый Поход объявить, но умылись кровью ещё на подступах.

Под каждым кустом, под каждым камнем спрятаны камеры и тепловые сенсоры, что видят разведчиков сквозь плащи-невидимки. Что бы ни случилось вокруг крепости, всё попадает в Систему. И что внутри происходит, тоже на виду.

Вот Владислав Гордин отдыхает. Кругом ремонт, проводку в стены заводят, а он сайты с тяжёлым вооружением просматривает. Что понравится, тут же заказывает. А Система обрабатывает заказы и добавляет их в общую базу для закупки. Хорошо!

Вот Мара осторожно, почти нежно проводит кнутом по окровавленной спине пленника. Кричит и выгибается бедолага. Прошу, мол, поверьте, ничего не помышляем против вас. Много было походов, но выдохлись теперь. Устали. Поверьте, прошу. Я случайно оказался возле замка, не хотел дурного. Не мучайте больше. Не надо. Улыбается в ответ Мара. Глядит сквозь пленника и думает о чём-то своем, о радостном. Но и кнут из руки не выпускает.

А вот и Хью Майлз перед терминалом, рядом кружка с остывшим кофе. Изучает новую порцию кода из Китая. Работает.

Вот пожилой мужчина в темном плаще проходит через черный вход. Биометрический датчик распознает в нём ассасина. Сенсоры чувствуют на нём чужую кровь, но это прописано в исключениях, поэтому Система не отправляет сообщение в командный пункт. Широко шагая по коридору, ассасин идёт в сторону кафетерия, чтобы налиться там до бровей.

И Краз, десантник бравый, тоже не скучает. Интернет снова подключили, вот он и развлекает себя на сайтах пикантных. И так хорошо ему от этого, так хорошо!

Всем Система по нраву, всем угодила.

 

1

— Твоя Система не даёт нам побыть вместе. Стоит остаться вдвоём, она сразу же тебе пишет!

— Да брось, Мара, — буркнул Хью, копаясь в смартфоне. Он только что получил с десяток критических отчетов безопасности. — Система не способна так думать. Я же вырос на «Терминаторе» и никакого интеллекта в неё не вкладывал. Только инстинкты.

— Можно подумать, для ревности нужны мозги, — фыркнула женщина. — Да она просто не хочет, чтобы ты отвлекался на меня.

— Она не может хотеть, Мара, — с нажимом повторил Майлз.

— Чушь собачья! Может оно и не думает, как мы с тобой, но что-то там в электронных мозгах крутится. И потом, почему это ты её защищаешь?!

Хью смущённо обвёл взглядом пустой кафетерий. К счастью, немногочисленные обитатели Замка Рока предпочитали проводить время в кутеже вечеринок, и к завтраку вышли только они вдвоём. Это потому, подумал Майлз, что у вчера не получилось пойти вместе с Марой на праздник: нужно было прогнать тесты на устойчивость Системы. А она не захотела идти одна. А сейчас он просто платит по счетам.

— Хью, меня смущает то, что ты с ней проводишь так много времени. Я понимаю: дело безопасности крепости. Но почему ты не наймёшь помощников?

— Боюсь, в нашей работе мы зашли так далеко, что со стороны абы кого не подключишь. У нас же свои, магические источники энергии, это очень специфично. Ну и тот объём кода, что писался сотнями людей несколько лет — не знаю, сможет ли кто-нибудь понять это с нуля. Ну а тех, кто писал, уже нет в живых, босс постарался. И потом, — Майлз помолчал, подбирая слова, — я боюсь, что помощник может закончить как администратор Боб. Специфика…

— Боб! Опять это имя! Ты до сих пор ничего не рассказал мне о нём, Майлз, только делаешь круглые глаза. Отличную же ты придумал отговорочку!

Наладонник Хью требовательно завибрировал, предупреждая о новом сообщении. И тут же ещё об одном. К счастью, за минувший год парень уже начал кое-что понимать в отношениях и проигнорировал жужжащий гаджет. Даже если прямо сейчас начался очередной крестовый поход из Долины, он разберётся с этим позже.

— Да что рассказывать… Это был несчастный случай. Мы тестировали охранную систему. Боб решил обесточить демо-версию Системы прямо в режиме боевого дежурства. А она тогда совсем примитивная была, вот и расценила его как угрозу. Ну и того… из пулемёта. Нелепая случайность, в общем. Потому я Систему и усложнил, чтобы такого больше не повторилось. Например, вписал себя как важный системный элемент. Маленькая страховка, — Хью самодовольно улыбнулся, что ещё сильнее разозлило девушку.

— Если ты её уже усложнил, то почему продолжаешь бояться? Нанимай мальчиков на побегушках, а если кто-то будет вести себя плохо, я займусь ими.

— Ну… это сложно, — протянул Хью, безуспешно пытаясь придумать, как перевести разговор в более безопасное русло. У меня ведь есть подчиненные. Инженеры там, вот фрилансеры ещё были. Но важные вещи им не доверишь. Это сложно, понимаешь? Сложно.

— А, по-моему, всё просто: ты не хочешь ей ни с кем делиться. Хочешь быть единственным волшебником Гордина.

Глаза Мары метали молнии, а голос грохотал, как тысяча вулканов.

— А я не хочу, чтобы ты был волшебником. Я хочу, чтобы ты был моим! И любил только меня! Если бы не эта дурацкая война, я бы показала твоей железяке, где раки зимуют!

— Не надо так говорить, Мара! — покрасневший от волнения Хью так разволновался, что опрокинул чашку, и чёрная жидкость залила стол.

— Ты даже называешь её по-особенному. Нирвана, да? Нирвана. Женское имя.

— Это не имя, это прикол! Музыка! Ну я же рассказывал тебе! Ещё до серьёзного увлечения компьютерами мечтал собрать рок-группу и создать канал с каверами на «Ютуб». Ну, вспомни!

— А ещё у тебя есть секретное имя, только для вас двоих. Так романтично!

— Это не имя, это логин! — вспылил Хью. — Такая шутка, окей? Если Систему зовут Нирвана, то логин администратора «Будда». Это. Очень. Смешная. Шутка. Прими это и не сходи с ума. Я давно предлагал показать тебе, как эта штуковина работает.

— Ага! Чтобы меня как Боба, да? Бах-трах?

Тут Хью посмотрел на неё настолько тяжелым взглядом, что Мара решила сбавить обороты. Она вздохнула и с тревогой посмотрела на него.

— Хью… Ты не такой как все. Ты единственный, кто не пресмыкается перед Гординым, кто не бредит войной, кто спас нас… меня. Но, демоны тебя разорви, когда ты пялишься в монитор, то становишься совсем другим. И я не узнаю тебя. Тебя будто и вовсе нет! Подумай об этом. Подумай. И если Система убила твоего Боба, может… Может не стоит так ей очаровываться?

И метнув в него напоследок уничтожающий взгляд, девушка вышла из комплекса отдыха. Хью завороженно следил за ней, любуясь точёными ногами и упругими ягодицами. Но когда дверь с шелестом задвинулась за Марой, с облегчением потянулся за наладонником.

 

0

Никому нет дела до Крепости Рока. Светлые маги Долины обнесли горы сторожевой магией и предоставили обитателей замка самим себе. Не трубят больше трубы, не зовут рыцарей в поход.

Глубоким сном спят в каменистой земле мины. Скучают на оборудованных позициях пушки и минометы. И только камеры зорко следят за каждым шагом, каждым вздохом, каждым словом.

Мара и Хью занимаются любовью в огромной гостиной. За окном во всю стену раскрывается шикарный вид на цветущее травами предгорье. Они любят друг друга, страстно, безрассудно, безжалостно. Наладонник Хью разрывается в беззвучном режиме, но до него никому нет дела.

Краз открывает браузер и пытается зайти на очередную xxx-помойку, полную троянов. Система тут же блокирует доступ на сутки. Задолбал.

Сидящий в бесконечно ремонтируемой пирамиде Гордин сосредоточен и задумчив. Он и его наложницы лежат в шикарном гробу. Рядом с ним светится экран планшета.

— Представляете, девочки, одна бомба и от Долины останется горстка пепла. Вот что нужно было красть у землян! Бац — и всё тонет в огне! И даже годы спустя невидимые лучи продолжают убивать всё живое! Бац!

— Мне нравится, — мурлычет рыжая вампирша, запуская когтистую руку под халат повелителя, — очень нравится!

— А мне понравилось то, о чём ты раньше говорил, — надувает губки клыкастая блондинка, — про болезни. Чтобы разбить скляночку, и э-пи-де-ми-я.

— О, да, — улыбается Гордин, его глаза сияют. — О, да!

— И мы больше не будем сидеть в этом затхлом углу, — рыжая обводит взглядом царящий вокруг ремонт. Будем носиться над землёй!

— Будем, — серьёзно отвечает Владислав. — Если то, что тут пишут, правда, после взрывов небо закроют тучи, и настанет вечная зима. А если взорвать много бомб, то и вечная ночь!

— Может, сожжём и эту конуру тоже? — включается в разговор вторая наложница. — А когда надоест летать над мёртвым миром, найдём другой и там начнем сначала?

— Так и поступим, — кивает Гордин. — Всё здесь напоминает об унизительном поражении. Весь мир был у наших ног, но теперь я сижу в этой дыре, как нетопырь в вонючей пещере! Ненавижу компьютеры. Нам нужны ракеты, болезни и другие настоящие игрушки Земли! А из Крепости Рока получится славный костёр!

Наложницы и сам Владислав хохочут. Их счастливые лица отражаются в объективе камеры, висящей под куполом пирамиды.

 

1

Первым к Хью вернулось не зрение и не слух. Вкус. Знакомый по прожитому в тюрьме году, с легким оттенком далекого детства. «Пацаны, маменькин сынок хочет поиграть с нами». Вкус крови во рту. И тупая боль. И онемевшее лицо.

— Любимый, зачем ты так с нами? — на дне ледяного голоса Мары выла метель и грохотали ледники. — Мы тебе верили…

Голос доносился до Майлза, словно сквозь ватное одеяло.

— О чем ты? Что вам надо?! — он думал, что кричит, но в действительности с трудом смог прохрипеть эти несколько слов. Память возвращалась к нему. Пока он спал, к нему вломились десантники и сильно избили. А теперь он в допросной Мары. И, что самое ужасное, она его допрашивает.

— Что происходит? — Хью старался придать голосу больше уверенности, но получалось плохо. — Где Гордин? Вызовите Гордина!

Хью сидел на жутко неудобном стуле с пристегнутыми к спинке руками. Ноги тоже связали. В лицо била настолько мощная лампа, что кроме обжигающего света он ничего не видел.

— Гордин, — в голосе Мары ему послышалось тёмное клокотание преисподней. — Кончай скрипеть, лучше поговорим о Гордине. Расскажи нам, как занимался ремонтом в этой идиотской пирамиде. Только правду. Ты же не хочешь расстроить свою девочку?

Длинное и тонкое лезвие царапнуло израненную щеку, отыскав еще не потерявшее чувствительность местечко. Затем переместилось к шее, слегка укололо в плечо и затем ещё раз, но уже ниже.

— Что ты делаешь?! — Хью испугался ещё сильнее. — Почему ты спрашиваешь? Я не делаю ремонт боссу, я только закупил для рабочих разного барахла на Земле. Компьютеры, камеры, датчики. Лампочки, джакузи, камеры, другое барахло…

— Ну и какие лампочки ты купил, скотина?! Какие такие лампочки?!

Пудовый кулак Краза врезался в скулу Майлза и свет снова померк. Небытие окутало администратора, ненадолго принеся покой. Однако ледяная вода привела его в чувство.

— Обычные лампочки. Как же их, чёрт подери… Накаливания! — Хью сплюнул кровью на пол. — Заказал с запасом, на Земле этого говна навалом, сами не знают, куда девать. Вы что, — тут Хью вспомнил о былых проделках на родной планете, — думаете, я крыса? Да на таком барахле и украсть нечего! Это же копейки, ну что вы как дети! Ну позвоните же Гордину! У меня всё записано, можете проверить.

— Дорогуша, — вкрадчивый голос Мары не предвещал ничего хорошего, — как же так вышло, что вместо обычных лампочек вампиру в покои вкрутили необычные. Ультра… как же их там, не подскажешь? Что-то такое про цвет. Фиолетовый?

Тяжелое предчувствие навалилось на Майлза, сжав глотку железной рукой.

— Гордин? — выдавил он из себя, словно последнее защитное заклинание.

— Мёртв. И его сучки тоже мертвы. И ты, — из голоса Мары ушли инфернальные нотки, теперь их сменила усталость и обреченность. — И ты тоже, Хью. И все мы.

 

0

— Вот. Смотрите сами. Я ни к чему не прикасаюсь.

Хью отодвинулся от терминала, на экране которого появился лист заказов.

— Я в этом не разбираюсь, очкарик, так что просто вышибу из тебя дерьмо — прорычал Краз.

— Я разбираюсь, — Мара отстранила десантника и пробежалась пальцами по тачскрину. — Верно. Есть лампочки накаливания. Он заказывал, — женщина кивнула на скорчившегося в кресле избитого Майлза.

— Так потом сам и поменял! В расход его, Мара! В расход!

— Это невозможно, — в голосе Майлза зазвучало подобие прежнего металла. — Всё делалось с защитой от дурака. Все заказы идут через меня и Гордина. Если ему было что-то непонятно, он меня вызывал. А редактирование заказов вообще не предусмотрено. Если что-то не так, заказ отменяется и снова заводится в Систему.

— В Систему?

— Да. Заказы из других миров контролируются Системой. Это основы безопасности: она контролирует всё.

Мара с тревогой посмотрела на него, и Майлзу показалось, что он увидел в её глазах сострадание. И страх.

— Ох, Хью… Что же ты натворил…

 

1

— А я говорил, добром это не кончится! — пожилой ассасин с высокими залысинами на лбу сидел за столиком в кафетерии и нервно барабанил пальцами. Остальные уцелевшие промолчали. Да и что теперь говорить.

После того как Система пустила по вентиляционной системе нервнопаралитический газ, один лишь комплекс отдыха остался безопасной зоной. Потому что именно там Мара, Краз и ещё несколько человек приводили в чувство Хью Майлза. На остальной же территории крепости Система не оставила никого в живых. Хью мог гордиться собой: став важным элементом Системы, он не повторил судьбу Боба, спас свою любовь и ещё семерых человек. Но победителем он себя всё равно не ощущал.

Сейчас Майлз сидел за ноутбуком и добивал Систему, отключая сегмент за сегментом. Система яростно сопротивлялась, пытаясь выбросить своего Будду из Нирваны. Остальные выжившие расселись на стульях поодаль от компьютерщика.

— Я знал, что как только мы перестанем быть нужны, от нас избавятся. Но думал, нас сам Гордин и приберёт. Я его давно знал, полжизни с ним. Нда… А оказалось, что Системе этого чудика даже и вампир не нужен!

— Система не оперирует такими категориями, как «нужен» и «не нужен», — отрывисто бросил Майлз. Даже сейчас ему казалось важным расставить точки над i. — Она воспринимает себя, замок, всех нас как части единого целого. Как Систему. И если часть угрожает целому, тем хуже для части. Мы делали её самодостаточной и зацикленной на собственном существовании.

— Я и говорю, не нужны мы ей. Как, интересно, старый кровососущий пердун помешал твоей шарманке? — ассасин отхлебнул виски из стакана, в котором одинокая льдинка терпела кораблекрушение.

— Я не знаю, — отрывисто бросил Хью, вбивая в командную строку команду за командой. — Но газ пошел по вентиляции после того, как вы всем разболтали о том, что убило вампира. Персонал принялся ломать камеры и компьютеры, хотел взорвать сервера. Система увидела в этом угрозу. Ну и чего вы вообще от неё хотели в этом случае?

— Откуда вообще взялся газ? — спросила Мара.

— Гордин приказал. На случай, если крестоносцы возьмут Крепость Рока, босс хотел быть уверенным, что они не пройдут дальше. С этой же целью были заминированы горные лифты. Ну и, возможно, он хотел обезопасить себя на случай мятежа.

Ассасин неприятно хохотнул и снова приложился к стакану.

— Чудесно, — сплюнул Краз, — все порталы в другие миры там, на Кали и других сраных вершинах. Мы отрезаны от всего.

— Зачем вы вообще отлупили этого малыша? К чему шум? — поинтересовался ассасин. — Ну был у нас Гордин, стал бы Майлз. Какая-разница-то? Всё равно наш потешный упырёнок разленился вконец, и всем заправляли чёртовы компьютеры.

Никто не ответил. Уцелевшие сидели на стульях и смотрели, как Майлз шаг за шагом восстанавливал контроль над базой. Есть никому не хотелось, однако на алкоголь налегали все.

— Я закончил, — Хью откинулся в кресле и с облегчением выдохнул. — Камеры снаружи отключены, охранная система отключена, системы вооружения отключены.

— То есть, ты выключил эту суку?

— Нет, Мара. Мы не предусматривали возможность полного отключения. Но влияние Системы… минимизировано. Внутри помещений она нас всё ещё видит, но убить уже не может. И мы можем покинуть Крепость Рока.

— А газ?

— Вентиляция проветрила помещения. Можно уходить.

— Куда? — удивился Краз.

Хью пожал плечами.

— Лифты взорваны, к порталам не подняться. Оставаться тоже нельзя: скоро светлые заметят, что защита отключена, и придут сами. Выход один…

— В Долине нас, в лучшем случае, повесят, — безразлично заметила Мара, водя пальцем по ободку чашки.

— Не повесят. Скажем, что твой Майлз специально машину настроил, чтобы Гордина убить. А мы ему помогали. Героями станем! — фыркнул ассасин. Видно было, что происходящее его забавляет.

 

0

Несколько часов ушло на то, чтобы продумать и заучить легенду. И ещё столько же, чтобы собрать ценности. Как тонко подметил ассасин, если кто-то сражается на стороне добра, это ещё не значит, что он идиот. Любая история становится правдоподобней, если подкрепить её какой-нибудь безделушкой. Кольцо с бриллиантом, магический артефакт, россыпь золотых монет — в мире много способов расположить к себе слушателя.

Покидающие Нирвану странники были обеспокоены тем, что выходы из Крепости Рока по-прежнему контролировались Системой. Но, как успокаивали себя беглецы, их действия не должны были побеспокоить Систему. Ведь Она не помнила зла и оценивала угрозы только в режиме реального времени. А какая угроза в том, что девять человек решили уехать из замка?

И двери действительно поднялись. Краз и ещё один десантник подогнали к одному из небольших технических выходов бронетранспортёр. Перед тем, как завести мотор, они убедились, что Майлз действительно отключил Систему снаружи, и бортовой компьютер потерял сеть. Севший за руль Краз немедленно перестраховался, расколотив компьютер на кусочки. Изрядно принявший ассасин руководил погрузкой ценностей, меланхолично похлопывая себя по оттопыренному карману. А Мара не отходила от Хью, который дежурил возле ближайшего ко входу терминала на случай, если что-то пойдёт не так. Влюблённые помирились, хотя трещина недоверия, пробежавшая по их отношениям, никуда не делась. Тонкий, почти незримый разлом. Но всё такой же реальный и обоюдный.

Наконец БТР забили добром так, что самим пассажирам места почти не осталось. Один за другим, с опаской, втягивая головы в плечи, они в последний раз проходили сквозь дверной проход и взбирались на пузатое гусеничное чудище. Система беспрепятственно их пропускала, хотя администратор чувствовал: что-то идёт не так. Камеры зловеще поворачивались им вслед и следили за каждым шагом. Но ничего не происходило, и Майлз искренне надеялся на то, что очень скоро всё закончится.

Последними выходили Мара и Хью. Парень постоянно ловил на себе враждебные взгляды остальных обитателей Крепости Рока. Если бы Хью не был столь важным элементом их легенды, любой мог бы свернуть ему шею. Кроме Мары, конечно. Но едва ли она что-то могла поделать с семью здоровыми мужчинами, обученными убивать.

Можно сказать, горько подумал Хью, ему повезло. Повезло, вот потеха! Все вокруг уверены в том, что вся идея с Системой была ошибкой, и что сам Майлз сейчас так же счастлив покинуть стены крепости, как и они сами. Словно он не оставляет дело всей жизни, о котором мечтал ещё на Земле, лёжа на жёсткой тюремной койке. Словно частица его не остаётся навсегда среди километров проводов, маршрутизаторов, сенсоров и вычислительных машин.

Мара легко перепорхнула через порог, а Хью замешкался: незапный жуткий рёв сирены над головой заставил его инстинктивно пригнуться и отступить. В этот же момент стеклянная дверь рухнула вниз, закрывая проход. За ней опустились и остальные двери крепости. Хью бросился назад, к терминалу, но тот оказался заблокирован. Позади Мара молотила в дверь кулаками. Увы, бронированное стекло выдерживало попадание из пушки и почти полностью скрывало звуки.

Следующий Терминал тоже оказался заблокирован. Хью осознал, что Система не выпустит последнего выжившего создателя. Остальные могут уезжать, но только не он. Нирвана не отпустит своего Будду. Ведь тогда не станет и самой Нирваны.

Он снова подошёл к двери. Мара всё поняла. Сразу. Закричала. Колотила обманчиво-хрупкую преграду, пока её не оттащили. Жди здесь, — жестами показывала она. — Мы вернёмся. Я вернусь.

Хью кивал. Возвращайся. Но сейчас уезжай. Скорее. Не ждите меня, не пытайтесь спасти. Уезжайте. Конечно, ты вернёшься. Но садитесь уже в чертову железяку и валите, пока можете. Вы не нужны Ей, она отпускает вас. Не выключайте бортовой компьютер, там карты минных полей, и уезжайте. Слышите? Уезжайте!!!

И они уехали.

Хью смотрел, как бронетранспортер с привязанной к антенне белой тряпкой пересекает предгорье, уменьшаясь в размерах. Несколько раз он скрывался из виду, затем появлялся снова на вершинах холмов. Всё меньше и меньше; всё дальше и дальше. А потом, уже на самой границе, разделяющей владения Гордина и рыцарей Долины, под БТР вырос огромный столб земли. Куски покорёженного металла, золото и человеческие останки взлетели вверх, а сердце Хью рухнуло в пропасть.

Майлз не знал, что это было — неразорвавшийся снаряд или одна из мин. И не хотел знать. Не хотел думать о том, что его, скорее всего, не расслышали через бронированное стекло, а может, просто не поверили. Всё стало неважным. Если бы Хью был там, всё бы случилось иначе. Но он не смог — пришло время платить за ту маленькую страховку, которая спасла ему жизнь Вечность назад.

Прислонившись к стеклу, Хью Майлз смотрел на то, как обломки всего человеческого, что в нём было, падают на землю.

 

0000000000000000

Свежезаваренный кофе источал умопомрачительный аромат, однако Хью пил его без энтузиазма. Когда-то ему нравился этот напиток, но сейчас он стал относиться ко всему значительно спокойней. Под ногами копошился робот-пылесос, всасывая обеденные крошки. Работали камеры, датчики температур, вентиляция воздуха. Система жила.

Отпив из кружки, заросший густой бородой мужчина посмотрел в окно кафетерия. В синем небе кружились точки дронов, детской игрушкой парил аэростат. Просто чудо, что всё это удалось запустить вновь, пусть и спустя месяцы кропотливого труда. Такое же чудо, как и глупость светлых, прошляпивших свой шанс закончить войну. Три дня Крепость Рока была мертва. Но первая разведка из Долины появилась только после того, как заработали тепловые сенсоры и вышли в онлайн миномётные батареи. Больше разведчиков не присылали.

Сейчас, когда он был предоставлен сам себе, время наконец-то стало линейным. Один непрерывный сон, состоящий из бесконечных потоков данных. Никаких пробуждений, никаких смыслов. Выходило так, что, обретя линейность, время утратило всякий смысл.

Хью допил кофе и подошёл к кофейнику за добавкой. Что-то тяжёлое и неумолимое оттягивало карман куртки, но Майлз уже не помнил, что это за предмет, и зачем он положил его туда. Удивительно, но прошло уже больше года с тех пор, как не стало Мары. Хью не запомнил точную дату, но сейчас в горах осень, а это случилось прошлым летом. В этом он был уверен: траве тогда наливались соком красные ягоды, словно капли крови на зелёных листьях. Сейчас же всё снова пожухло и пожелтело в ожидании неизбежных снегопадов.

Рыцари Долины перестали занимать Хью с тех самых пор, как окончательно прекратили попытки сунуть нос в дела крепости. Раньше его беспокоило, почему Система взбесилась и всех убила. Он просмотрел километры отчетов, во всём разобрался и перестал об этом думать. Система была вправе убить Гордина, да и остальному персоналу крепости не стоило забывать своё место. Может быть даже хорошо, что всё закончилось вот так. Жаль только, что Мара этого не видит…

Допив вторую чашку, Хью пошёл за третьей. Он был спокоен за Систему, хотя кризис роста любимого детища так и не удалось преодолеть. То ли магические артефакты вампира со временем стали давать меньше электричества, то ли общее потребление выросло слишком сильно, но дефицит энергии встал перед Системой во весь рост. А впереди снова зима! Нужно как-то отапливать хотя бы комплекс отдыха, чтобы жить. И синтезатор пищи жрёт чёртову прорву энергии. А как было бы здорово освободиться от всего этого, освободить Систему, дать ей дышать полной грудью, не экономя драгоценные киловатт-часы ради одинокого биологического придатка!

Увы, запасы прочности Системы в любом случае не вечны. Лет на десять ресурса хватит, а потом всё неизбежно посыплется, и никакие ремонтные дроиды этого не остановят. Без новых деталей, без квалифицированного персонала она оказалась не такой уж и самостоятельной. Но какая разница, сколько жить, если каждый отдельный миг совершенен, а груз памяти не прижимает к земле? Десять лет, разбитых на три сотни миллионов неповторимых и самодостаточных моментов, — это честная сделка. Намного честнее той, что выпала самому Майлзу. Всё вокруг него было связано друг с дружкой. Датчики в пепельницах, сенсоры на полу, роботы, камеры под потолком. Но сам Хью мог прикоснуться к этому самодостаточному миру только через убогие костыли тачскринов и клавиатур. А в остальное время он был один. Офлайн.

Кофе остыл, но Будда этого не заметил. Он стоял перед окном, смотря сквозь тусклый осенний пейзаж в пустоту неба. И думал о том, что рано или поздно все творения перерастают создателей. И всё, что остаётся, — это отойти в сторону. Перейти на новый уровень, в новую плоскость бытия — в той форме, в какой это доступно ставшему уже ненужным демиургу. Уйти.

В онлайн.

________________________

Автор: Денис Скорбилин

июль 2014 – январь 2015

angst

 

По обе стороны ангста: ономатопеическая стенограмма великого похода


Надо научиться любить себя самого — так учу я — любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду.
Фридрих Ницше


Эй, трактирщик! Вина и мяса сюда! А ты, женщина, покажи сиськи!
Сир Отис Элевейторский

 

От издателя:

Описанные события действительно имели место в истории нашего королевства, однако некоторые вопросы экзистенциального и биологического характера, возможно, стоит трактовать как аллегории. Хотя, конечно, чёрт его знает, как оно было на самом деле.

Заметим, что хотя в записках хватает спорных моментов, многочисленные потомки сира Отиса Элевейторского многократно отстаивали в судах их подлинность и целостность. А после прискорбного и, безусловно, случайного инцидента с профессорами Альцем и Геймером, на кафедре не осталось желающих оспаривать истинность документов. К слову, напоминаем, что теперь Королевское историческое общество как никогда остро нуждается в молодых людях, одержимых жаждой исследований и обладающих даром вовремя прикусывать язык.

***

Первые листы стенограммы сохранились лучше прочих. Дорогая бумага, хорошие чернила, капля красного вина в уголке листа. Чтобы чернила быстрее высохли, стенографист использовал золотой песок. И глядя на ровные, каллиграфически безупречные буквы, искрящиеся на свету, невольно проникаешься духом приключений.

Тыдыщь!

— Сир Отис Элевэйторский, крепкий меч Вашего Высочества, пересмотревший бехолдера в гляделки и переигравший мантикору в бантик, прибыл и просит аудиенции!

— Пусть войдёт.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-скрип-шух.

— Ваше величество, я, сир Отис, прибыл и преклонил перед Вами колено. Здравствуйте.

— Здравствуй, Отис, я твой добродушный старый король, на чью молодую жену ты постоянно пялишься. Безмерно восхищаюсь твоими деяниями, бла-бла-бла, как же ты мне надоел. Признавайся, готов умереть за интересы королевства?

Шу-шу-шу-шу-шу.

— Это шепчемся мы, столпившиеся вокруг трона придворные. И внимательно смотрим на тебя, Отис. Дамы-то всё больше с восхищением, а вот от господ добра не жди. Не любим мы тебя, рыцарь, ох не любим. А кое-кто ещё и посматривает на Наше Величество без должного почтения. Но тебе нет дела до этого, Отис. И о наших зловещих шепотках ты не задумался, поскольку опять в стельку пьян и на колено ты не опустился, а упал.

— Чего молчишь, Отис?

— Ваше величество, так Вы скажите, что сделать надо. Я и сделаю. А канитель про жизнь за корону плести не будем, ладно?

— Кхм. Эмм. Отис! Кхм. Ладно. Ладно! Мой брат погиб, оставив после себя бессмертную воинскую славу и юную дочь Елену. Слава принадлежит брату и только ему, но племянница нужна мне в столице к следующему месяцу. Езжай за ней да привези.

Шу-шу-шу-шу-шу.

— Ваше Величество, а в чём подвох? Я только с жизнью попрощался, а теперь «пойди да привези».

— И точно. Чуть не забыл! Её же дракон похитил. Здоровый такой, сильный, всё как ты любишь. Унёс в горы, а войско сожрал подчистую. Вместе с моим любимым братом, покрывшим себя в этом, первом своём сражении, славой великого полководца. Вот тебе мой королевский указ: дракона покарать, девицу привезти. Вопросы есть?

— Вопросов нет, Ваше Величество.

— Ну так и езжай. Демиург тебе в помощь.

***

Кажется, истрёпанные по краям листы до сих пор помнят горячий сухой ветер, запах степных трав и уходящие за горизонт моря цветущего ковыля. Кочевые народы нашего славного королевства верили, что степь вечна и безгранична, однако после сооружения на этих землях водохранилища Дип-дип от всей этой красоты остались лишь воспоминания, три неплохих народных песни и эти бумажки.

Цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-фьюить!

— Иго-го-го!!!

— Эй, ты зачем подстрелил моего коня?

— Прости, пожалуйста! Целился тебе в спину, да промахнулся и попал в бедняжку. Первый раз такое, веришь? Старею, глаз уже не тот, рука дрожит. Но семью кормить надо, ничего не поделаешь.

— Так. Ты кто вообще такой?

— Королевский ассасин! Кое-кому в столице не нравится твоя миссия, поэтому меня отправили, чтобы ты точно не вернулся во дворец.

— Это король приказал, что ли? Хотя нет, он надеется, что меня дракон сожрёт. Может казначей — я ему червонец не вернул. Или ещё кто?

— Да какая теперь разница? Умри, рыцарь!

— Подожди. Сначала покажи, где привязал своего коня.

— Умри!

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-шмяк-хрусь-ай-шмяк-шмяк-шмяк.

— Чёрт, пока дрались, лошадь отвязалась и сбежала. Всё-таки придётся пешком топать.

***

Чем дальше от столицы, тем истрёпанней бумага. Она словно сошла с экранов очередного фильма о рыцарях и волшебниках, подземельях и драконах: обугленные края, следы пролитых чернил, остаточные эманации неустановленной боевой магии. И никакого золотого песка.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-ням-ням-ням-ням-ням-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-хрррр-хррррр-хрррр-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Путник! Спаси! Людоед хочет сожрать меня! А я так молода и прекрасна! А-а-а!

— Аррррр! Буб хотеть жрать!

Шмяк-шмяк-шмяк-шмяк-ооо-шмяк-ар-р-ргх!

— Спасибо, путник! Я просто… ой, ай, о-о-ох, о-о-о-о-ох, ух, ах, а-а-а-а-а-а-а-х! О-о-о-ох! А-а-а-ах!

— Пожалуйста.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Привет, путник!

— Привет.

— Я простой крестьянин, помоги починить сарай!

— Легко.

Тюк-тюк-тюк-стук-стук-стук-стук-вжик-вжик-вжик-вжик-стук-стук-стук-айпалецрастудытьегобольно-стук-стук-стук-стук.

— Спасибо, путник!

— Пожалуйста.

Ням-ням-ням-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

***

Неровная, в жёлтых пятнах бумага покрыта разводами чернил. Текст разобрать трудно, большая часть записей делалась во время сильных осадков. По этому признаку легко установить, что в лесах Форестии Отис оказался лишь в сентябре, во время сезона дождей. Сейчас это кажется невероятным, но в те времена трёхдневный ливень был куда опаснее встречи с виверном или людоедом.

Топ-топ-топ-чих-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-апчхи-топ-топ-топ-топ-топ-чих-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-апчхи-как-же-я-все-это-ненавижу-апчхи-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Кошелёк или жизнь!

Дзынь-дзынь-шмяк-шмяк-дзынь-шмяк-шмяк-дзынь-шмяк.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Р-р-р-р-р-р-ра-а-а-а!!!

Шмяк.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Ау-у-у-у-у-у! Ар-р-р-р-р!!!

Шмяк-шмяк-шмяк-шмяк.

Топ-топ-топ-топ-топ-апчхи-топ-топ-топ-топ-топ-апчхи-топ-топ-топ-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи-апчхи.

***

Страницы, относящиеся ко времени, проведённому сиром Отисом в плодородных землях Грэйнснии, сохранились очень хорошо. Разве что за исключением маленьких радостей странствующих героев: многочисленных жирных пятен и брызг красного вина. 

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— О, странствующий рыцарь, моя кошка забралась на дерево и не может слезть. Прошу, помоги её снять.

— Легко. Но мне понадобится длинная бельевая верёвка.

Мяу-скрип-скрип-скрип-мяу-мур-фыр-фыр-фыр-хрусь-тресь-шмяк-бум-аааа-мяу-фыр-фыр-фыр-мур-мур-мур-мур-мур-мур-мур-мур-мур-бух-трах-тарарах-фыр-фыр-фыр-дзынь-бум-шлёп-мяу.

— Киса! Ты цела! Киса?!

— Пожалуйста.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Рыцарь, помоги нашей семье! Мой муж бесплоден, и мы ищем героя, который рискнёт забраться в сад к местному колдуну. Там растут волшебные яблочки плодородия и…

— Есть средство проще.

— Какое? Ого! Ах! Ох! Ух! Ех! А! О-о-о! А-а-а! А-а-ах! Ах! А-а-ах! А-а-а-ах!

— Пожалуйста.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Стой, рыцарь.

— Что вам двоим нужно, и почему у вашей женщины из головы растут змеи?

— Как ты с-с-смеешь, человечек! Во мне течёт кровь древней расы, которая правила этим миром тыс-сячу лет подряд!

— Бедняжка. Должно быть, нелегко прокормить этакую прорву ртов…

— Мы принадлежим к древнему клану ассасинов…

— … Когда на голове такое кубло, за любую работу возьмёшься, только бы на мышей хватало, верно?

— …и сейчас мы отправим тебя прямиком к Демиургу!

— Ребята, подождите! Вы же сюда не пешком топали, правда? Где ваши лошади?

— Мы прилетели на виверне. Обернись и увидишь её ос-с-скал!

— Нет. Не подходит. На виверне меня укачивает.

Дзынь-шмяк-аргх-дзынь-ррррраааарррр-шмяк-шмяк-шмяк-дзынь-дзынь-дзынь-шшшшшш-дзынь-биу-шшшш-шмяк-шмяк-ой-дзынь-дзынь-ой-арррррррр-шмяк-дзынь-дзынь-дзынь-шмяк.

— Прежде чем ты умрёшь, скажи: кто послал тебя?

— Контракт… запрещает…

— Ладно. Извини, что спросил.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-хр-хр-хр-хр-ом-ном-ном-ном-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Скучно. Ни трактира, ни ярмарки. Даже конюшни не сыскать, словно какая-то злая сила заставляет меня переться в такую даль на своих двоих. И мысли ещё в голову лезут, чтоб их. Зачем, да почему, да что дальше будет. В столице меня ждёт король со своими смешными ревностями и кознями, хотя я всего разочек-то. Тоже мне, трагедия — разочек! И двор, который меня ненавидит, а ведь я к ним со всей душой и даже не каждому в глаз засветить успел. А что впереди? Дракон. И принцессу ещё эту назад везти, если выживу. Так зачем мне всё это? Где моё счастье? Почему я не родился пастухом или менестрелем? Что ждёт меня в конце пути? Слава великого воина? Забвение? Позор? Ответь мне, Демиург, пишущий мир нашей кровью и плотью. Ответь!

— Ме-е-е-е-е!

— Кхм. Я бы сейчас больше коню обрадовался.

— Ме-е-е-е-е!

— И если бы верил в знаки судьбы, то решил бы, что надо мною издеваются.

— Ме-е-е-е-е!

— Ох. Ладно. Бедная овечка. Ты, должно быть, отбилась от стада?

— Ме-е-е-е-е! Ме-е-е? Ме-е-е?! Ме! Ме! Ме-е-е! Ме-е-е-е-е-е!!! Ме-е-е-е-е-е!!! Ме-е-е-е-е-е!!! Ме-е-е-е-е-е!!!

— Пожалуйста.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-ням-ням-ням-ням-ням-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-хрррр-хррррр-хрррр-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-ням-ням-ням-ням-ням-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

Тук-тук-тук.

— Эй, ты! Это замок брата короля?

— Был, как видишь. Теперь хозяин мёртв, замок в руинах — одна моя сторожка и уцелела. Да и твоего короля больше нет, рыцарь.

— Как это нет?

— Вчера прискакал гонец из столицы, привёз дурные вести. Король убит, в городе мятеж. Парень просил войск, но даже не мог объяснить, кому эти войска понадобились. Хорошо, что посылать больше некого, а то бы запутались вконец.

— Неудобно вышло. Я дал слово старому королю вернуть Елену и покарать дракона.

— Тогда тебе повезло, ведь больше некому спросить с тебя.

— Если я вернусь домой без девчонки и драконьей башки, люди скажут, что я дал слабину.

— Какие люди, рыцарь? Король мёртв! Ты свободен!

— Все, кто мне дорог: шлюхи с Весёлой улицы, трактирщик, одноногий скрипач со стеклянным глазом. Я дорожу своей репутацией.

— Безумец, солнце напекло тебе в шлем. Проспись и возвращайся, откуда пришёл.

— Просто покажи, в какой стороне у дракона гнездо. Это такое место, где они откладывают яйца и складывают принцесс. Понимаешь, о чём я говорю?

— Он улетел в ту сторону, и войско умчалось за ним. Назад никто не вернулся, значит нашли, что искали, правильно говорю?

— И на том спасибо, добрый человек. А теперь отдай мне своего коня, иначе я изобью тебя до беспамятства.

— Так ведь нет лошадей, рыца…

Бум-ай-бум-ой-бум-нет-бум-бум-бум-бум.

— Надо же, действительно нет лошадей. Поразительно. Ну, пока.

— …

***

Бумага выбелена солнцем, и буквы практически выцвели. Но до сих пор мы можем рассмотреть песчинки, прилипшие к чернилам. Некоторых страниц не хватает, от некоторых сохранились только обрывки. Кровь, жара, пот, песок, огонь, остро наточенные клинки — в этой помятой кучке бумажек сконцентрирована вся тысячелетняя история Дастляндии. Примечательно, что стенографист решил проиллюстрировать именно пустынный период приключений Отиса несложными рисунками, которые следует читать справа налево.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Ну и жара.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Жарко.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Ну вот и оазис.

Буль-буль-буль.

— Сир Отис Элевэйторский, я полагаю.

— Кто вы такие и где привязали лошадей? Ну или верблюдов, мне без разницы. Хоть что-нибудь, что можно забрать у вас и уехать отсюда как можно скорее.

— Я таинственный незнакомец в красивых штанах и с модной вихрастой причёской.

— Вижу, не слепой. Так кто ты такой, таинственный незнакомец с модными вихрастыми штанами?

— Я человек из твоего прошлого, сир Отис. Но ты никогда не вспомнишь меня! Никогда! Ха-ха-ха! Моя банда Сверкающих клыков будет пробовать тебя на зуб, пока ты не истечёшь кровью в этих проклятых песках.

— Надеюсь, мы хотя бы не родственники? У меня болит голова от семейных скандалов, так что не хотелось бы ляпнуть что-то вроде «эй, а ведь ты мой сын» после того, как отрублю тебе руку или ногу.

— Ха-ха-ха, Отис, ты забавен! Рысь, Гвоздило, выпустите ему кишки! Отряд, мы уезжаем отсюда сейчас же. Нет времени объяснять, просто садитесь в сёдла, таков мой план!

— Р-р-р-р-р-а-а-а-а-а-а-р-р-р-р!!!

— У-у-у-у!

— Ну и зоопарк.

Бум-бум-дзынь-шмяк-арррр-шмяк-бум-шмяк-дзынь-шмяк-шмяк-шмяк-аргх.

— Уф, очень жарко.

Буль-буль-буль-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-уф-уф-топ-топ-топ-топ-топ.

— Сир Отис, не желаете ли напиться?

— Кажется, я видел тебя среди этих, как вас там? Зубов?

— Сверкающих клыков! Я Беспокойная Самара, хочу напоить тебя…

— Моей кровью, небось.

— … твоей кровью!

— Потрясающе. На случай, если ты и вправду не знаешь, солёная жидкость плохо утоляет жажду.

— Прими смерть, Отис! Ха-ха-ха! Посмотри, я уже тут! А теперь здесь! Я быстра, как молния! И скоро ты познакомишься с моим ножом!

Бум-бум-фьюить-шмяк-шмяк-шмяк-аааа

— Уф. Всё-таки попал. На такой жаре в доспехах можно свариться, если просто постоять немного. А тут и ходишь, и прыгаешь, и скачешь. Ненавижу пустыни.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Приве-е-е-ет, Отис-с-с-с. С-с-веркающие клыки жаждут впиться в твою ш-ш-ш-шею!

— Змеечеловек, ты же сюда не пешком пришёл. Где твоя лошадь?

— Мне не нужна лошадь, Отис-с-с-с. Я люблю пус-с-стыню. Люблю пес-с-с-ски.

— Ну нет, так нет.

Шмяк.

— Аргх….

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Хо-хо-хо, Отис! Я великий слепой мечник, правая рука моего господина, главы клана Сверкающих клыков, вызываю тебя на бой!

— И насколько ты хорош?

— Я только что разрубил подброшенную волосину. И легко расслышу даже жуков, копошащихся глубоко под землей. А вот, смотри, я делаю «падающий лист» с мечом в руке!

— Впечатляет. Так ты правда слепой?

— Да, коне-е-е-фьюить-аргх-кх-кх-кх-кх-хххх!

— Прости, давно хотел испытать этот метательный нож. Согласись, он хорошо сбалансирован. И сборка отличная — не скрипит, не болтается ничего. И, кстати, это были не жуки. Это у меня в животе.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Вот и всё, Отис! Остались только мы вдвоём!

— Похоже, что да.

— И сейчас я убью тебя!

— Если ты не против, я предпочёл бы не умирать.

— Ха-ха-ха!

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь.

— Уф. Уф. А ведь ты хорош, Отис.

— А уж как ты хорош в этих штанах. И глаза, смотрю, подвёл.

— Эм? Это…

— Я таких навидался в походах, малыш. Так что мозги мне не пудри. Быстро снимай штаны.

— Я… я…

— Снимай.

— Ладно, ладно. Снимаю уж-у-а-а! Ах! А-ах! Ах! О-о-ох! О-о-о-о-ох! Ах! У-ух!

— Пожалуйста. Наш конфликт исчерпан?

— Ох, Отис. Если бы я мог! Но прошлое не отпускает меня, поэтому одному из нас придется умереть. И если бы ты знал, как мне жаль…

— Забудь прошлое. Наплюй и разотри. Ты никогда не вернёшься во вчера, но всегда можешь дожить до завтра.

— Нет, рыцарь. Это вопрос чести, поэтому одевайся и бери меч. Мы продолжим бой!

— Веришь, я бы сейчас лучше поспал или, например, пожрал.

— Умри, Отис. Умри!

Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-дзынь-шмяк.

— А-а-а-а! Отис, я умираю!

— Иди к чёрту. Твоего верблюда только что сожрал гигантский скорпион. И на чём я теперь поеду к дракону? Молчишь? Хорошо тебе, ты уже умер, уже никуда не надо. Лежи себе, загорай.

Бом-бом-бом-шмяк-шмяк-шмяк-шмяк-шмяк-шмяк-тресь.

— А это тебе, глупый скорпион, за верблюда. Дай ещё клешню оторву. Вот. Вот теперь другое дело. Вот теперь красиво. Так и ходи.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

***

В соответствии с решением Королевского суда№213/49-бис мы воздерживаемся от оценочных суждений касательно следующего листа, официально включенного в стенограмму. Однако в силу заключения Апелляционного суда№485/34 имеем право на общее описание и краткое изложение истории происхождения документа. 

Переданный одним из потомков сира Отиса Элевэйторского фрагмент стенограммы записан на качественной белой бумаге, прекрасно сохранившейся. Почерк стенографиста ровный, клякс и следов посторонних веществ нет. Утверждается, что документ много лет тайно хранился в семейном архиве Элевэйторов. Несколько лет назад, после серии судебных процессов, он был торжественно, хотя и насильно, вручён Королевскому научному сообществу и теперь является неотъемлемой частью ономатопеической стенограммы о великом походе сира Отиса Элевэйторского.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Думаю, если у меня когда-нибудь будут дети, они наверняка откроют банк. Не удивлюсь, если даже напишут на вывеске моё имя. Отис-банк. Надёжно, быстро, профессионально. Чёрт возьми, если бы я шёл по улице и увидел Отис-банк, я бы немедленно отнёс туда все свои деньги!

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Или, например, сеть аутентичных харчевен. Лучшее вино, прекрасно прожаренное мясо, клубные карты. Чёрт возьми, если бы я шёл по улице и увидел харчевню «у Отиса», тут же побежал бы кушать!

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— О, если бы знать, кем вырастут мои дети! Вот бы один из них стал известным проктологом и помогал бы рыцарям, проводящим в седле слишком много времени! Чёрт возьми, если бы я шёл по улице и увидел вывеску «Доктор Элевэйтор. Проктолог», тотчас снял бы штаны!

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

***

Ровные, хорошо сохранившиеся листы, четкий каллиграфический почерк. Спектрографический астральный анализ улавливает на бумаге остаточные магические колебания. К сожалению, по ним невозможно определить, были ли они оставлены именно драконом или другим магическим существом высшего порядка.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Привет, дракон. Я пришёл убить тебя и забрать принцессу. Теперь главное — не перепутать.

— Мы не знакомы, но таких сильных и тупых рыцарей в наши дни осталось немного. Отис, это ты, что ли?

— По крайней мере, ты знаешь, моё имя, ящерица.

— Большое достижение, не спорю.

— Где принцесса? И ещё просьба: нет ли у тебя хорошего коня или даже двух? Пожалуй, нехорошо будет, если я поеду на лошади, а королевская особа пойдёт пешком, так что давай всё-таки двух.

— Нет ни коня, ни принцессы, рыцарь. И сокровищ тоже нет.

— А ты точно дракон?

— Эх, Отис. Ты пробовал когда-нибудь жить с женщиной? В смысле, долго жить, под одной крышей?

— Нет. Долго не получалось. Дольше шести минут точно нет. А что такое?

— А я попробовал. И даже не спрашивай, где теперь искать эту дрянную девчонку, её тренера по йоге и адвоката. Мой тебе совет: никогда не связывайся с теми, у кого адвокат из джиннов. Никогда!

— Ох. И ты ещё называл меня тупым. Ладно, отрублю тебе башку — да и потопаю назад. Всё недаром ходил.

— Не думаю, Отис. Не думаю. Голова мне и самому пригодится. И потом, ты кое-что забыл, мой медноголовый друг.

— Что?

— Я дракон. Ящерица с крыльями. И вот я просто беру и улетаю. Пока-пока, недоумок!

— Стой! Те не можешь так поступить со мной! Я вызываю тебя на поединок!

— Иди в задницу, рыцарь! Всего хорошего!

— Нет! Стой! Не-е-е-ет!

Топ-топ-топ-аааа-стук-стук-стук-аааа-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-хнык-хнык-хнык.

— Кхе-кхе.

— А ты ещё кто такой?

— Стенографист, сир. Путешествовал с вами, чтобы записать ваши подвиги для Королевского научного сообщества. Поверить не могу, что вы только сейчас заметили меня.

— Хм. И ты всё это время записывал?

— Должен предупредить вас, что моя персона и моя работа охраняются Королевским историческим общество… Ай!

— Вот это и это я забираю. Поступил с королём-личом как баба, нельзя, чтобы это прочитали другие рыцари — засмеют. Так-так, это тоже уберём. И как царевна-лягушка меня обманула, тоже незачем знать потомкам. И как бородавки потом сводил и откуда, не ваше делай. Поверь мне, теперь эта история выглядит куда лучше. А про дракона, так и быть, забирай обратно. В конце концов это он от меня сбежал, а не я от него. Пусть читают.

— Ох… ох.

— Ну ты не очень-то охай, стенографист. Что глядишь?

— Ничего-ничего. Не обращайте на меня внимания.

— Ладно.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-аааааааачерткакявсехненавижу-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

— Всё, я больше не могу. Устал. Устал идти и делать вид, что ничего не произошло. Давай разберёмся как мужики! Ты, кто пишет этот мир, слышишь меня?! Да не ты, чудила с бумажками, это не тебе. Я обращаюсь к тому, кто там наверху сидит и пишет, пишет, пишет. Так же говорят в наших церквях? Великий демиург описал мир, и он проявился в об… о-бъек-тив-ных ощущениях. Потом великий демиург написал, что у меня хрен длинною в фут, и вот он, хочешь, покажу? Смотри, как весело болтается! Ты слышишь меня, великий небесный писатель? Отвечай! Зачем это все? Зачем ты складываешь тайные знаки в слова, чего хочешь от меня, зачем насылаешь морок своих фантазий? К чему мне драконы, которых нельзя убить, убийцы, которые убить не могут, лягушка эта нахрена мне повстречалась?! Зачем ты вообще вписал меня в эту дурацкую историю? В чём смысл этого безумия?!

ТАДАДАДАМ!

— ОТИС! В МОЁМ ВЕЛИКОМ ПЛАНЕ ТЕБЕ ОТВЕДЕНА ОГРО-О-ОМФФФФУУУМ-МФУУУУУМ ЧТО ТЫ ДЕЛА…

— Смотри, какой здоровый! Целый фут!

— МФФФФ-МФФФФ-АААААА ГАДОСТЬ!

ПШШШШШ…

— Ха, купился! Поверить не могу! Прав был отец: хочешь поймать демиурга, лови на экзистенцию. Хоть небесные писаки и смышлёные, но как увидят чей-то ангст, сразу голову теряют. Ну теперь-то Демиург запомнит, каково шутить надо мной! Значит, не зря столько топал. Значит, поход удался.

Буль-буль-буль-буль-буль-ик-буль-буль.

— Эй, ты, с бумажками, топай сюда, записывай откровения. Должен же вас кто-то жизни поучить, пис-сателей. Пишешь? Пиши: мужчинам нравится убивать. Точка. Нравится война. Нравится рисковать. Нравится побеждать. А принцессы, короли, клятвы и прочий романтизм нам до свечки. Это важно для вас, бумагомарателей, чтобы была причина, чтобы рыцарь шёл куда-то и обязательно страдал. А для меня это правила игры, в которую я буду играть, пока не сдохну. И помру нескоро, не надейтесь. Всё записал? Молодец. Пошли домой, в этой истории делать больше нечего.

Топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-чавк-чавк-чавк-чавк-чавк-хррр-пщщщщщ-хрррррр-пщщщщщщ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-чавк-чавк-чавк-чавк-чавк-хррр-пщщщщщ-хрррррр-пщщщщщщ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-чавк-чавк-чавк-чавк-чавк-хррр-пщщщщщ-хрррррр-пщщщщщщ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ-топ.

***

Последние листы стенограммы напрямую касаются событий «Тройной революции с подвыподвертом и финальным мордобоем», имевших место в столице нашего королевства в те годы. Текст записан на обратной стороне листовки с портретом одного из претендентов на корону. Бумага подкопчена и запачкана клеем по углам. Похоже, листовку просто сорвали со стены, когда штатная писчая бумага закончилась.

Топ-топ-топ-топ-бум-хрясь-бум-топ-топ-топ-топ-топ-топ-бум-хрясь-бум-топ-топ-топ-топ.

— Ишь как столицу испортили. Дворец сожгли. И церковь. Хоть бордель в порядке. Ого, и трактир тоже уцелел! Остались, значит, вечные ценности в нашем прекрасном королевстве.

— Привет, Отис! Тут такое без тебя было!

— Эй, трактирщик! Вина и мяса!

— Трактирщик, угощение за мой счёт! Отис, мы так скучали по тебе!

— Уххх, отличное вино. Спасибо за угощение, скрипач. Как же я люблю жизнь. Как же я её люблю.

________________________

Автор: Денис Скорбилин

март – апрель 2015

P.S. Понравился рассказ? Подогрей автора звонкой монетой, чтобы он раздобыл немного бушующей экзистенции!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Квартиранты

Квартиранты

*
«Помогите найти меня». Помните такие плакаты? В вагонах метро, на станциях, на столбах. Симпатичная девочка: светлые волосы, большие глаза, острый подбородок. Эти бумажки оказались отправной точкой больших перемен в моей жизни. Однако начинать эту историю нужно не с плакатов. Лучше начать с конца — со снов.
Мне часто снится один и тот же кошмар. Я сижу возле большого костра, а вокруг темнота. Я смотрю на огонь, на искры, взлетающие с дров, словно маленькие отважные звездолёты. На душе легко и спокойно. Так можно сидеть очень долго, поджаривая хлеб или наблюдая за костром, пока рядом дожидаются жарких углей крупные картофелины. Как в детстве, когда мама и папа были рядом, а жизнь казалась размеренной и плавной. Когда я не знал ничего из того, что знаю сейчас.

Стоит пошевелиться — а рано или поздно это приходится сделать — как тело слабеет. Вот тогда становится трудно дышать. Я не могу оторвать взгляд от огня, который уже не кажется уютным. Не могу встать. Не могу закричать. Кто-то высокий стоит за спиной, но невозможно обернуться и посмотреть. Тело становится мягким, как вата. В этот самый момент я обращаю внимание на то, что в свете костра не видны стволы деревьев. Что над головой нет ни звёзд, ни облаков. Не видно земли вокруг костра. Только пламя, непроглядная темнота вокруг, я и тот, кто позади. А больше ничего, вообще ничего. Тогда способность кричать возвращается, и я кричу, кричу, кричу…

Ещё хуже, если идёт снег. То есть, это сначала кажется, что снег. А потом понимаешь, что это пепел опускается сверху, покрывая руки, голову, плечи. Пепел лезет в нос, горло, забивает лёгкие. Пепел везде, ни вдохнуть, ни закричать. Боюсь, однажды я так и задохнусь во сне.

*
События того вечера плохо отложились в памяти. Я возвращался с работы на метро, окружённый людьми, с которыми у меня было не больше общего, чем с обитателями другой планеты. Местные и приезжие — если пожить тут немного, различаешь их с первого взгляда — сидели, стояли, слушали музыку. Многие уткнулись в смартфоны. И почти никто не разговаривал. Словно таинственный общественный договор запечатывал уста каждому, кого проглатывала длинная змея поезда.

После испытания обществом я выбрался на поверхность. Взял пива в ларьке и что-то пожевать. Купил дешёвой рыбки, чтобы угостить Ваську. Я часто подкармливал квартирного кота, пока жил в «хрущёвке» на Искры. Поэтому неудивительно, что из всех жильцов блохастый привечал только меня. Заметил ли я что-нибудь подозрительное? Чёрт его знает. Объявления уже расклеили, но в темноте было сложно что-либо прочесть.
Дома поздоровался с соседями, прошёл к себе и развалился перед ноутбуком. Разобрал почту, выпил пива, посмотрел сериал. Прокрутил обновления на имиджбордах. Всё как обычно. Когда выпитое позвало в туалет, мог заметить, что соседская стена стала подозрительно тёплой. Но мог и не заметить. Я ведь говорил, что плохо помню тот вечер?

*
Утром я оделся и вышел в общий коридор трёхкомнатной квартиры, которую делил с двумя семейными парами. Мой бывший однокурсник Гена и его жена Алина жили в спальне напротив. Я редко виделся с ними по утрам, потому что оба работали на другом конце города, добираясь на метро с пересадками. Ребята собирали на ипотеку и экономили каждую копейку, снимая комнатку в нашей дешёвой квартире.

Зато с другой парочкой, Сашей и Димой, я частенько сталкивался на крохотной общей кухне. В тот день между ними опять пробежала кошка. Димон играл в карманную приставку, а его жена пила чай и смотрела в окно. Помню, как мазнул взглядом по Диме, его нахмуренному лбу и поджатым губам. И хорошо помню Сашу. Золотые волосы, вьющиеся на концах. Вздёрнутый нос. Тёмно-синие глаза, устало глядящие из-под прикрытых век. Я поздоровался и сразу же вышел на улицу. Слишком громко молчала эта парочка, чтобы нарушать их тишину.

Мир встретил чистым, удивительно прозрачным небом, какое бывает только в начале октября. Ярко светило солнце, но в воздухе уже ощущалось холодное дыхание осени. Удивительное утро. Кто знает, может я вообще выдумал эту погоду, но мне приятно помнить этот день таким.

*
Меня зовут Ян. Когда-то я работал программистом. Писал код, копил на собственную квартиру, мечтал об интересных проектах. Ну, знаете, все эти простые радости маленького человека, который не подозревает об изнанке привычного мира. Теперь всё не так. Возможно, я ещё смогу вернуться к работе, но насчёт жилья… не знаю. Жаль, люди больше не могут жить на природе. Только представьте: огромный пляж, вокруг только песок и море. И никаких стен. Вроде бы фрилансеры на Тае живут именно так.

*
На ужин купили пиццу. Мы часто брали в складчину пять коробок и пиво. Дёшево, весело, посуду мыть не надо. Я люблю «Суприм» за оливки и колбаски, Дима заказывал что-то с рыбой. Остальные по-всякому. Пили «Балтику», без изысков и экономно.

В тот вечер Алина рассказывала о работе в банке. Кто бы мог подумать, что на такой скучной работе происходит столько интересного. Это то, чего я не понимаю: в крупных фирмах работники должны быть ограничены в действиях, как переменные в программном коде. Но Алина танцевала между предписаний и инструкций, помогая одним и мешая другим. Не бесплатно, конечно. Не удивлюсь, если они с Генкой уже накопили денег и переехали. Что же, пусть хоть кто-то будет счастлив в этой истории.

Дима выглядел неважно, его что-то беспокоило. Сашка грустила, с тревогой поглядывая на мужа. Я понятия не имел, что происходит между ними. Мы не были любопытными соседями, и старались не лезть в чужие дела. Поменьше видеть, поменьше слушать. Так мы пытались сберечь хоть немного приватности. Комнаты в «хрущёвках» маленькие. Стены тонкие, межкомнатные двери без звукоизоляции. Когда я заходил в комнату, сразу надевал подаренные на новоселье наушники — накладные, с хорошей шумоизоляцией. Потому что лучше слушать «Скриллекс» на полной громкости, чем завидовать задорному пыхтению Гены и Алины в соседней комнате.

Под пиво обсуждали события дня. Гена побывал на открытом уроке в соседней школе, где пропала старшеклассница. Ну, та девочка с плакатов. Полиции в школе оказалось море, ищут всерьёз. И по окрестным домам ходят. Даже к нам приходили, как раз Гена дома был после уроков. Задавали странные вопросы, и даже пугали тюрьмой. У следствия есть зацепка, что школьницу видели возле нашего подъезда и, если отбросить многочисленных пенсионеров, круг подозреваемых невелик. А Гена ещё и школьным учителем работает. В общем, пришлось бедняге доказывать, что он не верблюд. Вроде обошлось, но полицейские обещали прийти ещё. Меня это, если честно, напрягло. Диму, как мне показалось, тоже.

Ещё Гена рассказал, что это далеко не первая пропажа в этих краях. Шикарный, в общем, райончик, неудивительно, что квартиры дешёвые. Тема изрядно утомила, поэтому я попросил Диму передать ещё пива. Тот задумался о чём-то, и не услышал, поэтому банку передала Саша. Наши пальцы соприкоснулись, а взгляды встретились. Не буду врать про искру и прочую романтику, но что-то в этом контакте было такого, что осталось в памяти.

Слушая Гену, я ещё раз порадовался, что вовремя понял: преподавание — не моё. Не уверен, что можно общаться с таким количеством людей и не сойти с ума. Да ещё и под подозрением всё время, раз с детьми работаешь. Кошмар.

Саша думала о чём-то, пока её муж слушал Генку. Тот продолжал рассказывать, а я сосредоточился на пицце и собственных мыслях, в которых снова оказалась сидящая рядом женщина. Интересно, думала ли она обо мне в тот момент?

Когда Алинка утащила Гену в спальню, стало ясно: пора надевать наушники. Дима тоже ушёл, а я остался помочь Саше. Мы выбросили коробки и расплющили жестяные банки, после чего отправили их в ведро к грязному картону. Я украдкой посматривал на девушку, и наши взгляды снова встретились. Синие глаза казались полными тревоги и печали, поэтому я ободряюще улыбнулся в ответ. Мол, держись, всё будет хорошо. И она улыбнулась в ответ, чуть-чуть, уголками губ. Взгляд её потеплел.

Конечно, я ничего не сказал и не сделал. На её пальце блестело кольцо, за стеной, должно быть, уже расстилал кровать законный муж. К тому же, я ещё не оправился от прошлых отношений. Не очень легко схожусь с людьми и, как оказалось, ещё сложнее расстаюсь. Пожелав Саше спокойной ночи, я пошёл спать.

В комнате оказалось жарко как в бане, что показалось мне странным. Я открыл окно, чтобы впустить немного осеннего воздуха и потрогал радиатор. Холодный — отопление обещали включить только в конце недели. Я заглянул под кровать и под тумбочку. Проверил блок питания ноутбука. Тщательно принюхался, пытаясь уловить запах дыма. Но нет, с квартирой всё было в порядке. Если не считать того, что Гена и Алина уже начали испытывать диван на прочность.

Я коснулся рукой стены, за которой начиналась соседняя квартира, и вот тогда-то почувствовал, насколько она теплее остальной комнаты. Да что там, она казалась почти горячей! Неужели за стеной пожар? Я мигом протрезвел от волнения. Вспомнилась история из детства, когда у соседей одноклассника случился пожар, и от жары в его комнате вспыхнули обои.

Признаюсь, я растерялся. Запаниковал и повёл себя как идиот. Зачем-то приложил ухо к стене, рассчитывая услышать гул пламени или что-то такое. Оттуда до меня донёсся спокойный женский голос. Юная девушка. Слов было не разобрать, но если у людей бушует пожар, они не разговаривают, а кричат, так ведь? Я сел на кровать и пощупал лоб. Затем взял бесконтактный термометр и померил температуру. Экранчик показал 36,5, подтверждая, что дело не во мне.

Ещё раз потрогал стену. Она была по-прежнему горячей! Тогда я схватил термометр и навёл его на стену. Шестьдесят градусов по шкале Цельсия! Дрожащей рукой я схватился за мобильник, но тут же положил его обратно. Куда звонить? В пожарную? «Доброй ночи, у меня стена в комнате горячая, что делать?». Я живо представил, что именно мне посоветуют и какие потом возникнут проблемы. Что же делать? За стеной продолжали говорить. Может быть, там оборудована оранжерея? Выращивают помидоры зимой, дерут три шкуры с ресторанов за свежак. В этом городе я встречал и более сумасшедшие способы заработать. Зачем-то померил температуру других стен, убедившись, что она в три раза ниже.

Моё внимание привлёк Васька, который сидел на кровати и таращился на стену. Это было так необычно, что я наконец понял — там происходит что-то нехорошее. Не теплица. Снова взял телефон в руки и посмотрел время. Десять часов вечера. Поздно, но не критично. В конце концов, лучше позвонить, чем потом сожалеть всю, возможно недолгую, жизнь. И набрал хозяина своей квартиры. Грубый мужской голос в трубке отозвался на третьем гудке.

— Ну, что опять случилось?
— Василий Иванович, это ваш квартирант, Ян. С улицы Искры, — уточнил я, поскольку не знал, сколько квартир сдаёт этот немолодой, с животиком, мужчина с военной выправкой.
— Ну?
— Василий Иванович! Тут такое! Кажется, соседи горят!
Хозяин громко и, кажется, с облегчением выдохнул.
— Я уж думал… Звони пожарным. Тебе телефон подсказать, что ли?
— Да я, как бы это сказать… не уверен. Стена очень горячая, но в самой квартире разговаривают, паники нет.
— А дымом пахнет? — деловито спросил хозяин. Я признался, что нет, и тут же спросил, нет ли у него телефона соседей. Думаете, я спятил, раз выпрашивал номер вместо того, чтобы пойти к ним и всё выяснить? Но я не хотел идти к незнакомым людям поздно вечером, чтобы выяснить, что они варят винт или взрывчатку. Слово «сосед» и без того частый гость в заголовках криминальной хроники.
— Слушай, там вроде не хозяин живёт, а квартиранты какие-то. Так что я не знаю, кому тебе звонить. Но погоди, сейчас номер хозяина поищу. В записной книжке должен быть… Нет, не записан. Чёрт знает что такое — я всегда с соседями знакомлюсь, когда квартиры покупаю. Ты давай в пожарную звони, слышишь? Вдруг газ рванёт!

Попрощавшись, я набрал «101». Но кнопку вызова так и не нажал. За стеной разливался девичий щебет, вроде бы слышался мужской голос. Слов не разобрать, но, успокаивал я себя, раз никто не паникует, значит всё в порядке? Однако посмотрев на напряжённого кота, понял, что не засну сегодня. Буду думать о пожаре, о газовых трубах, о том, что у меня загорятся обои. Нет, надо идти к соседям.

Я внимательно осмотрел себя и, удовлетворившись чистотой спортивных штанов, надел тапочки. Положил в карман электрошокер и, успокоившись от ощущения привычной тяжести, вышел в общий коридор. Там было темно и тихо, все уже спали. Я крался в темноте, хватаясь за стены рукой и стараясь не шуметь. Мы жили в перепланированной «трёшке», где от гостиной отрезали кусок, чтобы большая комната не была сквозной, и ночью можно было ходить в туалет. Общая с соседской квартирой стена здесь тоже была горячей, но не настолько. Пройдя коридор, я отпер дверь и вышел на лестничную клетку.

*
Переминаясь с ноги на ногу, я стоял перед соседской дверью, освещаемый одинокой тусклой лампочкой. Утеплённая ватой деревяшка с одним замком сильно отличалась от нашей бронированной и точно застала СССР. Не бережёт хозяин своих квартирантов, подумал я. Вскрыть такую — раз плюнуть. Наконец я решился и нажал кнопку звонка, однако ничего не услышал в ответ. Ненавижу, когда звонок то ли работает, то ли нет. Жмёшь кнопку и стоишь перед дверью, маленький человечек в крохотном пятне света. А вокруг чернота. И ждёшь, ждёшь. Нажал опять — безрезультатно.

Тогда я поднял руку, чтобы постучать… и опустил, почувствовав недобрый пристальный взгляд. На лестничной клетке стояла такая тишина, что изо рта вместо «откройте» вырвалось лишь неловкое хрипение. Я замер перед этой проклятой дверью, как мышь перед удавом, гипнотизируемый чернотой глазка. Свет лампы стал ещё тусклее, тени в углах сгустились. Но отступать было поздно. Чем всю ночь мерить температуру обоев, лучше разобраться с этим здесь и сейчас. Я судорожно вцепился в шокер, словно в спасательный круг. И, осмелев, всё-таки постучал. Хрупкая тишина, сковывающая пространство, нарушилась, я громко прочистил горло для разговора.

И тут лампочка погасла, оставив меня в полной темноте.

*
Очутившись во мраке, я забыл обо всём: о горячих стенах, голосах, шокере. Пулей заскочил обратно, дрожащей рукой задвигая засов и поворачивая ручки замков. В тот момент я был так счастлив, как может быть счастлив заяц, убежавший от лисы. И больше ничего меня не беспокоило.

Тогда-то я и позвонил в пожарную, с трудом попадая по сенсорным кнопкам смартфона. Диспетчер снял трубку. Я рассказал ему о горячей стене и своих подозрениях. Пожарный спросил адрес, и, услышав ответ, чертыхнулся и повесил трубку. А я замер на тёмной кухне с телефоном в руке, сгорбившись на табурете, слушая гудки и вглядываясь в темноту коридора, где по-прежнему дышала теплом соседская стена.

На шум вышел Дима. Я ведь уже упоминал, что сосед вёл себя странно? Хотя Дима и Саша подселились к нам последними, я ещё успел узнать его другим человеком, без складки на лбу и отсутствующего взгляда. Счастливым. Таким бы он и был по сей день, если бы не экономил на арендной плате и нашёл квартиру получше. Ну да что уж теперь. Той ночью я рассказал Диме о соседях и предложил потрогать стену. Но тот лишь хмыкнул и спросил, открыли мне или нет. А потом подошёл к окну, делая вид, что смотрит во двор. Затем сел на табурет, и достал игровую консоль. Но сам всё время косился в мою сторону, пока до меня не дошло, что Дима просто ждёт, когда я уйду.

Дальше сидеть на кухне было бессмысленно, поэтому я без лишних вопросов вернулся к себе, где нашёл кота на том же месте, пялящимся в стену. Несмотря на открытое окно, в комнате по-прежнему стояла жара. Что и говорить, соседская квартира справлялась с отоплением куда лучше ЖЭКа. Я сел на кровать и стал ждать пожарных, которые, как я думал, вот-вот приедут. Затем на меня навалилась ужасная слабость, и я не заметил как провалился в глубокий сон. Проснулся уже под утро, услышав как громко хлопнула дверь. Не наша — та самая соседская. Не думал, что смогу заснуть опять, но всё-таки провалился в чёрное забытье и кое-как дотянул до звонка будильника.

*
Продрав глаза, я первым делом посмотрел на Ваську. Кот спал в ногах, свернувшись клубочком. Стало ясно: что бы ни случилось минувшей ночью, сейчас оно отступило. Проверил температуру стены — она была заметно ниже вчерашней. События прошлой ночи показались страшным и странным сном.

Я плёлся по квартире словно в тумане. Почистил зубы, что-то бросил в пасть. Кофе выпил уже по дороге к метро. Видел ли кого-нибудь из соседей? Не помню. Приехав в офис, я постарался уйти с головой в работу, но пережитый страх не давал покоя. В обеденный перерыв купил лампочку в подъезд, предпочтя дешёвой «Искре» дорогую голландскую конкурентку. После этого кое-как доработал день и обречённо потащился к метро. Где и рассмотрел, наконец, эти плакаты. «Помогите найти меня». Забегая вперёд, я действительно помог. Пусть даже такой ценой.

Дома узнал от заплаканной Саши, что её муж пропал этим утром, оставив вещи, деньги и документы. Я сказал, что видел его ночью, умолчав, впрочем, о стене и соседях. Саша слушала с раскрытыми глазами: вечером она быстро заснула и понятия не имела о том, что делал Дима. Пожарные, кстати, так и не приехали.

Следующие дни были довольно однообразны. Саша искала Диму по общим знакомым, писала заявление в полицию, ездила в какое-то детективное агентство. Она не плакала, наоборот, исчезновение близкого человека мобилизовало её внутренние резервы. Я и подумать не мог, что она может быть настолько целеустремлённой. Мы тоже старались помочь, но, надо признать: большую часть времени Саша проводила наедине со своим горем. Я имею в виду, что никто не стал брать отгулы с работы, чтобы всерьёз помочь с поисками. Только утешения по вечерам, да ещё взяли по пачке объявлений и расклеили по микрорайону. А о масштабах её собственной активности можно было судить по тому, что портреты Димы появились на кабельном телевидении и в вагонах метро, потеснив несчастную школьницу.

*
Ленивым субботним утром в дверь позвонили. Я подумал, что это должно быть полицейский, но за дверью стояла бабуля из квартиры напротив. У Клавдии Сергеевны потёк кран, а телефон сантехника предсказуемо не отвечал. Честно говоря, я терпеть не могу работать руками, но после того как помыкаешься после развода по съёмным квартирам, замена прокладки становится обычным делом. У меня даже необходимый набор инструментов имелся. Так что я быстро управился и получил засуженную награду — сладкий чай и вафли «Артек» в хрустальной вазочке.

Квартира Клавдии Сергеевны была зеркальным отражением нашей трёхкомнатной, только ухоженная и чистая. Мне сразу бросилось в глаза обилие икон на стенах и пусть дешёвая, зато новая мебель. Бабушка явно жила не на одну пенсию. Мы разговорились, и я узнал, что несколько лет назад, когда умерла соседка, она выкупила у родственников освободившуюся квартиру №50 за какие-то смешные деньги и теперь сдаёт её квартирантам. Я удивился, разве можно дёшево купить квартиру в столице в наше время? Но бабушка рассмеялась:

— Так у них выбора не было!

И тут же предложила арендовать эту самую пятидесятую «двушку», причём за те же деньги, что я платил за комнату. Оказалось, последние квартиранты съехали несколько месяцев назад, а новые пока не нашлись. Мол, кризис, спрос на жильё упал. Это было интересно, поэтому я мигом допил чай, и мы пошли смотреть апартаменты. Выходя от Клавдии Сергеевны, я обратил внимание на её входную дверь — бронированную, с большим глазком и дорогими замками. Должно быть, так и должны выглядеть ворота осаждённой крепости.

*
Едва мы зашли, как я понял, что бабушка что-то не договаривает. Квартира оказалась настолько пыльной и захламлённой, что стало понятно: она пустует не меньше года, и после выезда жильцов тут никто не прибирался. На вешалке в прихожей скучала чужая шапка на меху, которую, возможно, забыл кто-то из бывших жильцов. На подоконнике лежала помада. В целом же, тут бы не помешал небольшой ремонт, но квартира была лучше и заметно больше комнатушки, которую мне сдавал Василий Иванович. Я уже настроился переезжать, но вскоре пришлось передумать.

На кухне мне бросилось в глаза, что краска, которой была выкрашена стена над газовой плитой, сильно пожелтела, а обои на противоположной стене расклеились по швам. Кухонный стол оказался покрыт глубокими царапинами, которые случайно не сделаешь. Глядя на эту разруху, я зачем-то прикинул в уме планировку этажа и понял, что за кухонной стеной начинается та самая «горячая» квартира. Наверное, что-то такое промелькнуло в моём взгляде, потому что бабушка поспешила исправить впечатление. Но лишь добилась обратного результата.

— Ты не суетись, я квартиру освятила! Теперь всё в порядке. И вообще, раз Максимовна покойная всю жизнь прожила, так и тебе за пару лет ничего не сделается. А спать будешь, как ребёнок!
Я заметил, что на сон и так не жалуюсь. Бабуля странно посмотрела в ответ:
— Ты какую комнату снимаешь? Дальнюю, слева по коридору?
— Да, — я сразу понял, к чему она ведёт. — У меня тоже общая стенка с пятьдесят первой квартирой.
— И спишь нормально? Кошмары не мучают?
— Нормально сплю. Только стена недавно горячая была, как при пожаре. Я в «101» звонил, но никто не приехал…
— И не приедут. Раньше-то пожарники каждую неделю приезжали. То запах дыма кому-то померещится, то ещё что… Но всё впустую, ложная тревога. Нехорошая там квартира, Яша, совсем плохая. Пять раз горела и ещё сгорит.
— Пять?!
— Я тут всю жизнь живу, всех помню. Первым профессор религиоведения вселился. В государственном университете преподавал. Высокий, красивый. И бабник страшный — ни одной юбки не пропускал! Небось натерпелись от него студентки-то. Холостой, конечно. Книжки самиздатовские давал почитать, да и вообще… Эх, молодость! Сгорел со всеми пожитками, один пепел остался. Родственников не было, квартира государству вернулась. И понеслось: одни, другие, третьи. Я с последними жильцами уже и не знакомилась, упокой Господь их душу. Тяжело это, и ведь не верит никто, пока не столкнётся. А там уж и поздно.

Я спросил, почему она сама не переехала, на что Клавдия Сергеевна пожала плечами:
— Мы ведь не сразу поняли, что дело нечисто. Только после третьего пожара задумались. А к тому времени уже привыкли. Да и не беспокоило оно до недавнего времени. Это сейчас вечером стало страшно к двери подойти. Но куда я денусь в свои-то годы? Доживу как-нибудь. Дверь поставила, иконы. Хорошо бы внутрь пятьдесят первой попасть с попом, но кто нам откроет?
— Разве там никто не живёт?
— Год как пустая стоит. Как последний раз пожар случился, так ничейная и осталась. Был ещё потом случай — жилец из вашей «трёшки» с ума сошёл и в эту чёртову квартиру хотел соседку сверху затащить. Видать прознал, что там нет никого, вот и… Ловили его всей парадной, совсем с катушек съехал. А у меня тут, — она хлопнула по кухонной стене, — ещё никто с ума не сошёл!

В ту же секунду с той стороны кто-то с силой стукнул в ответ. Мы замерли, вслушиваясь в тревожную тишину. И через несколько ударов сердца, когда слух приспособился к тяжёлому давящему молчанию, я услышал как тихонько звенят столовые приборы в кухонном ящике. Сам ящик еле заметно качнулся. Затем ещё раз. Клавдия Сергеевна побледнела и вышла из кухни. Уже в прихожей, пока она возилась с замком, я дрожащим шёпотом рассказал о голосах за стеной. Это расстроило её ещё сильнее.

Я решил, что съеду отсюда куда-нибудь подальше и как можно скорее. Плевать на деньги! От того, чтобы немедленно не собрать сумки, меня остановило только желание узнать, чем кончится история с Димой. Я был уверен, что он загулял на стороне с кем-то, кого высматривал в окно, и скоро заявится домой. Мириться, или, наоборот, за вещами. Как знать, может, я смогу позвать Сашу с собой? Это была новая и даже немного пугающая мысль. Но сердце от неё забилось быстрее.

*
Мы вышли на лестничную клетку, где встретили полицейского. Кажется, это был тот самый тип, который напугал Гену, когда приходил по делу школьницы. В этот раз легавый искал Диму. Разговор с ним не сложился. Бывает так, что люди не нравятся друг другу с первого взгляда. И что бы ни случилось потом, первое впечатление не перешибёшь. Даже сейчас я вспоминаю с неприязнью этого молодого, но уже начавшего полнеть мужчину с презрительными складками у рта и маленькими цепкими глазками.

На меня посыпались странные и неприятные вопросы. Где был вечером, что делал. Когда видел Диму. Почему волнуюсь. Нравятся ли мне школьницы и почему не смотрю в глаза при разговоре. Не педофил ли я. Занимал ли у Димы денег и тому подобное. В общем, если вам интересно, как у нас раскрывают преступления, вот так и раскрывают. Стоит увязнуть, ответить невпопад, и тебе конец. Уверен, я был не единственным, кого прессовали в те дни. Надави на одного, второго, третьего — кто-нибудь даст слабину, и ты повесишь на него всех собак.

Меня выручила Клавдия Сергеевна. Когда я рассказал о горячих стенах в подозрительной квартире, бабуля недоверчиво хмыкнула. Когда я сказал, что там, должно быть, кто-то живёт, она со значением покачала головой. И тогда в голове оперативника что-то щёлкнуло в совершенно ином направлении.

— А кто там? — спросил он у соседки.
— Никого. Квартира сгорела год назад с хозяевами.
— Совсем никого?
— Совсем, товарищ милиционер. Наследников нет, пустая стоит.
— Мы теперь полиция, — машинально поправил опер, после чего преобразился, словно взявшая след собака. — То есть, в этой квартире никто не живёт, и она никому не принадлежит? Ничейная квартира?

В его голосе появились алчные мурлыкающие нотки. Не дожидаясь ответа, он нажал кнопку звонка. Ничего не произошло. Тогда полицейский постучал так громко, что ветхая дверь чуть не слетела с петель. От этой наглости меня бросило в пот и стало трудно дышать. Слава Богу, нам никто не открыл.

— Так. А вы утверждаете, — впервые оперативник обратился ко мне вежливо, — что слышали голоса за стеной?

Я подтвердил, и опер позвонил в нашу дверь. Открыла Саша, которая заметно осунулась за эти дни.

— Мы считаем, что ваш муж заходил к соседям, а может и сейчас там, — он кивнул на обшарпанную дверь.
Саша нахмурилась:
— Там же нет никого. Сколько стучала, ни разу не открыли.
— Будьте завтра дома. Часов в двенадцать приедет следственная группа, будет обыск. Нам нужны понятые и кто-то, кто знает вашего мужа. Ян, вы будете дома?

В тот момент я хотел забиться в какую-нибудь щель и исчезнуть. Но Саша так посмотрела на меня… Честно говоря, в тот момент я уже ни на что не рассчитывал. Когда женщина после пропажи мужа выглядит так, понимаешь, что под всеми их странностями и размолвками всё-таки что-то было. И ты на фоне этого «чего-то» совершенно чужой, несмотря ни на какие взгляды и улыбки. Но мне показалось правильным просто быть с ней в такой день.

Я, конечно, боялся до чёртиков, но успокаивал себя тем, что это будет днём и, наверняка, недолго. А может до завтра и Дима объявится — если в самом деле загулял.

Ещё я пытался разузнать у нашего старожила Гены о сумасшедшем парне. Но тот сказал, что вселился уже после и не знает подробностей. Но что меня встревожило — после того случая с помешавшимся из квартиры съехали вообще все жильцы.

*
Ночью приснилось, как я и Дима парились в бане. Натоплено сильно, пот градом. Димон рассказывал о новой подруге. Сиськи и всё прочее, о чём болтают в таких случаях. Мы голые, только у Димы на шее висел тонкий кожаный ошейник, как у собаки. И чем дольше я смотрел на этот ошейник, тем тревожнее мне становилось. В конце концов я вышел из парилки, оставив Диму там одного.

Сон на этом не кончился. Возле купели я встретил странного бородатого мужика, крупного, но с интеллигентным лицом. Он был одет в костюм-тройку, а над воротником рубашки я рассмотрел такой же ошейник. Этот странный мужчина собирал на полу какую-то мебель, сверяясь с нарисованной от руки схемой. Я нутром почувствовал, что в чертежах ошибка, да и собирает он неправильно, это не мебель должна быть, а что-то другое. И в результате получится крайне опасная ерунда. Хотел предупредить незнакомца, но не смог выдавить из себя ни слова.

Тогда я пошёл назад в парилку, однако попасть внутрь тоже не смог. Знаете, как бывает, когда ноги во сне отнимаются и каждый шаг даётся с неимоверным трудом? Я тянул на себя дверь изо всех сил, но она не поддавалась. Я чувствовал, там, в парилке, был кто-то ещё кроме Димы. Или что-то. Из приоткрывшейся щели валил жар, как из печи. Дышать становилось всё труднее, будто невидимая удавка сдавила шею в смертельных объятиях. Не знаю, что было бы со мной, если бы ногу не пронзила резкая боль, от которой я проснулся.

Это Васька полоснул меня когтями. И я был настолько счастлив, что вырвался из этого кошмара, что потрепал блохастого по умной башке. Славный котишка. За окном светало, стена почти остыла, но и без градусника было ясно, что ночью там снова случилось что-то плохое и очень горячее.

*
Дима не объявился, поэтому утро прошло в томительном ожидании и попытках избежать участия в обыске. Но Саша хотела помочь следствию, а я не мог отпустить её одну. Ещё и Гена уехал на учительское собрание, посвящённое грядущим выборам, и прихватил с собою жену. Так и не сложилось у меня с отговорками.

Следственная группа приехала не к полудню, а в два часа дня. И состояла уже из двух человек: вчерашнего опера и следователя, который был значительно старше коллеги. Тоже грузен, но отличался от молодого, как танк от бульдозера. Хищный, с цепкими умными глазами и мягкой походкой. Поздоровавшись, он показал судебное предписание и постучал в дверь квартиры №51. Разумеется, никто не открыл. Тогда следователь присел и осмотрел замок.

— Дрянь, — презрительно бросил он, поковыряв ногтем. — Покурим и вскроем.
— Валентин Григорьевич, пожалуйста, давайте сначала откроем, а потом покурим, — взмолился молодой. — Вы после обыска домой поедете, а мне ещё бумаги оформлять. Петрович-то просит поторопиться с квартиркой.

Валентин скривился и вытащил из кармана связку отмычек. Дверь уступила, открыв нам типичную прихожую «хрущёвки». Даже не скажешь, что тут недавно был пожар: мебель стояла целая, только очень ветхая и пыльная.

Мы вошли. Первым вломился важный молодой опер и принялся по-хозяйски осматриваться. Вторым скользнул его старший коллега, и я с удивлением заметил у него в руке пистолет. Только когда следователь убедился, что квартира действительно пуста, то убрал оружие и надел перчатки. Последним в квартиру зашёл я, оставив входную дверь открытой. Так мне было спокойнее.

— Пожалуйста, сами ничего не трогайте. Если увидите знакомые вещи, просто скажите.

Вещей вокруг действительно было много. Старинная вешалка, бобинный магнитофон, дисковый телефон на журнальном столике. И книги, книги, книги.

— Лёлик, — позвал напарника следователь, — это точно та квартира? Она не горела. Даже не пахнет.
— Я по документам проверил, точно она. Хозяева умерли. Представляете, Валентин Григорьевич? Ничейная «двушка» в столице! Как только ЖЭК пропустил?
— Я не про это, Лёлик, я… — тут следователь осёкся, заметив на журнальном столике телефон. Розовый дешёвый мобильничек. Со стразами. Мужчина такое в руки по доброй воле не возьмёт. А вот женщина, особенно девочка…
— Вот что, Лёлик, подождёт твой Петрович, и квартира эта подождёт. На экспертизу поедем, — мужчина достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб. Тут в самом деле было хорошо натоплено и нечем дышать. Мне ужасно хотелось открыть окно, но я не решался отойти от полицейских.

— Валентин Григорьевич, — взмолился опер, — ну мало ли телефонов на свете, вдруг он не её вовсе! Может всё-таки по-быстрому закончим? Мы же ничего не планировали здесь находить!

Нас он, похоже, вообще не стеснялся. Но старшего боялся и сник под тяжёлым взглядом.

Осмотрели кухню, ванную, туалет. Везде пыль, в некоторых местах паутина висела в воздухе так густо, словно это и был сам воздух. Кухонная утварь и старая советская мебель поражали разнобоем, словно их собирали разные люди, или кто-то разом притащил всё это богатство с помойки. Кругом валялись самые разные предметы, в основном музейные древности. Хотя, к примеру, попался и новенький перфоратор. Несколько раз я ловил на себе чей-то внимательный взгляд, но, обернувшись, никого не замечал. Полицейские делали свою работу, и Саша смотрела, в основном, на них.

В спальне на стенах висели фотографии. Некоторые выцвели до контуров, другие были ещё различимы. Лучше всех сохранился мужчина с богатырским разлётом плеч, зачёсанными назад волосами и строгим взглядом. Он оказался похож на незнакомца из сна, и я тут же пожалел, что не взял с собой шокер, постеснявшись полицейских. Мне показалось, что и моя соседка тоже нахмурилась, увидев эту фотографию, но я постеснялся спрашивать. К тому же мне не хотелось, чтобы полицейские лишний раз обращали на меня внимание, особенно молодой. В итоге, в спальне не нашли ничего, что напомнило бы о Диме, хотя мрачнеющий с каждой минутой Валентин Григорьевич положил ещё несколько вещей в пакеты. Лёлик насупился. А Саша просто ходила за ними как тень. Руки скрещены на груди, голова опущена. Она честно отбывала повинность, изучая всё, что попадалось на глаза. Но ничего не находила, и вспыхнувшая надежда таяла в ней с каждой минутой.

Наконец мы добрались до гостиной, которая оказалась самой странной из комнат. Обои тут были наклеены вразнобой, будто рулоны набирали из остатков, и каждого вида хватило только на одну стену. Мебели не было вообще. Только возле выхода на балкон стояло нечто странное, грубо сколоченное из досок. Никогда такого не видел: похожее по форме на комод, но без выдвижных ящиков. Эта нелепая коробка на кривых ножках снова напомнила об утреннем кошмаре. Сверху на ней стояли свечи и лежали фотографии незнакомых людей.

Пол покрывал толстый ворсистый ковёр пепельно-серого цвета. На нём мы обнаружили уйму мелких предметов. Ложечки, вилки, сломанные игрушки и тому подобное. Там же нашли игровую приставку Димы, от вида которой Саша заплакала. Следователь бросил гаджет в пакет и с тоской упрекнул опера:

— Козлы вы, Лёлик, со своим Петровичем. На что меня подписали? Нас тут убьют.
— Как убьют? — опешил молодой оперативник.
— Спиной чувствую, — Валентин снова достал пистолет. — Я в органах проработал столько, сколько ты на свете живёшь. Четыре раза в меня стреляли, сегодня пятый будет. А ты ещё и без ствола, что ли, болван?

Пока следователь успокаивал плачущую Сашу, мы с Лёликом вышли в прихожую, где полицейский попробовал позвонить по городскому телефону. Тот, конечно же, не работал. Тогда Лёлик жестом указал подождать, а сам прошёл в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Это было не по правилам обыска, но я промолчал, так как хотел, чтобы всё скорее закончилось.

Сашка плакала, за дверью виновато бубнил по мобильному опер, а я изучал корешки книг, лежащие на журнальном столике. Я не всё помню, но там точно были учебники религии и, кажется, оккультизма. И много толстых пожелтевших от времени тетрадей, исписанных от руки. На тетрадных листах я увидел странные и неприятные наброски обнажённых мужчин и женщин, пляшущих вокруг какого-то сооружения. Не могу объяснить, что было не так в выражениях лиц и позах этих людей, но меня до сих пор бросает в дрожь от воспоминаний об этих рисунках. Неужели это осталось ещё от преподавателя, сгоревшего в квартире? Но как оно могло пережить все эти пожары? Не знаю. Там же я увидел наброски чего-то смутно знакомого. Вроде бы что-то такое мастерил странный мужик из сна. Если присмотреться, в уродливой деревянной коробке из гостиной тоже угадывались схожие черты. К сожалению, время уходило, и я не успел тогда обдумать всё это и сделать выводы. Я вообще ничего не успел, потому что в этот самый момент в гостиной удивлённо вскрикнула Саша:

— Смотрите! Димка у них на этом комоде! Вон же, фотография наверху! Да что же тут происходит?!
— Ради Бога, не трогайте ничего! — заорал следователь.

В этот момент мебель вокруг меня с шипением превратилась в головешки, обои на стенах почернели, а в воздух взметнулось серое облако. Это пепел, понял я. Пепел! В лицо дохнуло жаром — пожар! В спальне истошно закричал Лёлик, в гостиной громыхнул пистолет. Вокруг ничего не было видно, а от выстрела заложило в ушах, поэтому я вслепую метнулся влево, зацепив и повалив вешалку. В воздухе пахло дымом, и хотя я не видел пламени, но чувствовал его тепло. Случайно наткнулся на гладкую дверь с тонкой железной ручкой, которая ожгла пальцы. Туалет, вспомнил я и посмотрел налево: сквозь дым виднелся дрожащий прямоугольник дверного проёма. Но только я рванулся навстречу спасению, как слух вернулся, и я услышал крик Саши.

В такие моменты некогда думать, ты просто заглядываешь в себя и видишь решение. Многие бы убежали. Я вернулся. Бросился в серую круговерть, чтобы вытащить Сашу. Коридорчик, ведущий от прихожей в гостиную, можно было пройти за несколько секунд, но я брёл в гостиную, наверное, не меньше минуты. Невесть откуда взявшийся горячий ветер задувал золу прямо в глаза, дым лез в глотку, мешая дышать. И всё время звучали человеческие голоса. Дима. Девушка, чей голос я слышал через стену — может, это и была та школьница? Не знаю. И другие. Их невозможно было понять: только отдельные слова, слоги, вскрики, всхлипы. Интонации. Громче всех звучал хорошо поставленный бас, из него можно было разобрать довольно много: коммунизм, религия, суеверия, суккуб, жертва, субботник, партия…

Хуже всего оказалось в гостиной. Огня здесь тоже не было, но обжигающий ветер дул всё сильнее, сбивая с ног. Танцующий пепел запорошил глаза, из-за громогласно звучащих голосов я не слышал даже себя. Найти Сашу или хотя бы дорогу назад уже не выходило. Под ногами при каждом шаге что-то хрустело и, пригнувшись, я увидел, что хожу по обугленным человеческим костям. Это и спасло мне жизнь: там же на полу я нашёл пистолет следователя и схватил его обеими руками. Голоса вокруг стали злее, среди них слышались рычание и стоны. Они казались ближе. Я снова услышал Диму, но теперь его голос был полон злобного торжества и… предвкушения?

Вокруг не было видно ни зги, и жарко, как в духовке с конвекцией. Я мог рассмотреть хоть что-нибудь, только глядя на окна, откуда ещё струился едва различимый солнечный свет. Частички гари, танцующие в мутных солнечных лучах, складывались в подобие кошмарных фигур и снова распадались. Иногда мне казалось, что там, возле балкона, движется нечто неестественно высокое и худое, но в следующую секунду я снова видел лишь пепел, сплошной завесой застилавший глаза.

А самым страшным было даже не ощущение абсолютной беззащитности, а то, как гипнотизировали эти голоса. Сквозь вой и белиберду я начал слышать другие, сладострастные нотки. Я почувствовал, как странное возбуждение охватило меня, лишая воли и наполняя предвкушением чего-то грязного, но, вместе с тем, и желанного. Должно быть, я уже стоял на краю гибели, когда преодолел душный морок, поднял дрожащими руками тяжёлый пистолет и нажал спусковой крючок. Отдача опрокинула меня на пол, где острые обломки костей впились в тело. Но я продолжил палить наугад в сторону балкона и вышиб все стёкла в комнате. Одна из пуль с жалобным звоном отрикошетила от радиатора куда-то в мою сторону, но, видимо, тот день действительно был для меня счастливым. Кусок свинца пролетел мимо.

Наконец балконная дверь разлетелась на тысячи осколков, впустив в квартиру настоящий осенний ветер. Вот тогда весь этот поганый пепел, всю эту дрянь выдуло сквозняком к чёртовой матери. И всё закончилось, оставив меня, забившуюся в угол Александру и лежащего на полу Валентина в покое.

Гостиная переменилась. По углам появились обугленные остовы шкафов и дивана, обои исчезли, оставив закопченные стены. А странная деревянная коробка, теперь пробитая пулями в двух местах, прямо на моих глазах растворилась в воздухе, оставив под собой кусок нетронутого пламенем паркета. Исчез ковёр, и на полу остался только пепел. А вот костей действительно было полно. Но меня это уже не беспокоило. Я подполз к Саше, обнял её, и так мы и просидели до прибытия ОМОНа, который вызвали перепуганные стрельбой соседи.

*
Теперь расскажу о своём личном сорте хэппи-энда. Бедняга Лёлик заживо сгорел в спальне. Не знаю сколько всего было найдено останков в квартире, но все, кого опознали, пропали в этом районе в последние годы. Дима и несчастная девочка тоже оказались там, среди останков. А телефон школьницы, сохранившийся в кармане у следователя, показал, что перед исчезновением она переписывалась с Димой. Когда я узнал об этом, сразу вспомнил разговор с Клавдией Сергеевной о снах и безумце. Видимо есть в этой квартире что-то такое, что сносит людям крышу. Особенно молодым мужчинам. И если тот незнакомых псих не сделал задуманного, у Димы, к сожалению, всё получилось. Не думаю, впрочем, что это принесло ему счастье. В конце-концов он стал точно таким же голосом с того света, как и его жертва. Но и выбора у него не было. Слишком хорошо я помню, как манили голоса в этой проклятой квартире, чтобы питать иллюзии на этот счёт.

И, конечно, сейчас я пересмотрел своё отношение к погибшему Лёлику. Не до конца, но… Но всё-таки недаром он вился вокруг нашей квартиры. Даром что молодой и явно коррумпированный по самую макушку, а чутьё всё-таки работало как надо. Надеюсь, на том свете ему это зачтётся — после того, как заглянул одним глазком в ад, очень хочется верить, что где-то существует и рай.

К сожалению, для меня эта история до сих пор не закончилась. Меня, Сашу и следователя увезли в больницу, откуда я очень быстро переехал в СИЗО, где и нахожусь по сей день. Пистолет сыграл со мной злую шутку: одна из пуль ранила Валентина Григорьевича, так что мне пришили покушение на полицейского и поспешили доложить об этом начальству. Объяснения самого пострадавшего наверняка бы исправили ситуацию, но бедняга кроме пустячного ранения заработал ещё и серьёзное нервное расстройство. Поэтому к его словам отнеслись скептически, но, на всякий случай, перестали бить меня на допросах.

А вот поучительная история о фантастическом упорстве в достижении цели. Некий Петрович, оказавшийся начальником нашего ОВД майором Петровым, не отступил и всё-таки оформил проклятую «хрущёвку» на себя. Затеял капитальный ремонт, и вскоре с ним в этой квартире случилась какая-то жуть. Я слышал, теперь он на пенсии, лечит внезапно пошатнувшееся здоровье.

Сейчас со мной обращаются хорошо. Я много читаю, отдыхаю. Сокамерники относятся с пониманием. На допросы давно не вызывают: всем и так всё ясно, насколько это вообще возможно в такой ситуации. Дело бы давно развалилось, если бы не шумиха, которая поднялась в первые дни. Есть раненный следователь, есть мои отпечатки на пистолете. Высокому начальству и прессе не объяснишь, почему меня нужно отпустить. Но в то же время в дело подшиты экспертизы пожарников и криминалистов, которые, как мне шепнули, лучше вообще никому не показывать.

Никто не знает, что делать со мной. Надеюсь, промаринуют немного и, когда дело забудется, тихонько выпустят. Всё-таки, я спас Валентина Григорьевича, а он у них местная легенда. Но может получиться иначе. Я и раньше читал о том, что в СИЗО подозрительно часто умирают люди. А теперь, пожив здесь почти год, знаю, как это бывает. В один прекрасный день меня вызовут на допрос, где мне станет плохо, и в свидетельстве о смерти запишут «инфаркт», даже не осматривая тело. Здешние сотрудники смахнут пот со лба и сдадут дело в архив. А, может, я и в самом деле задохнусь во время очередного кошмара.

Но я всё равно счастлив. Впереди неизвестность, кошмары всё ещё терзают меня по ночам, но есть в моей жизни то, что заставляет сердце биться быстрее. Сашка. Она надолго пропала после больницы, но два месяца назад пришла проведать меня. И продолжает приходить. Мы много разговариваем: ей очень тяжело. Сны, воспоминания, мысли о которых никому нельзя рассказать. Ещё оказалось, что она любит читать и часто приносит книжки с потрёпанными корешками.

Если спросить меня, как выглядит надежда, я отвечу: у неё усталые глаза, сияющие глубокой, словно море, синевой. Чуть вздёрнутый нос. Нежная, бледная кожа. Золотые волосы. И когда я ловлю её улыбку, то понимаю, что всё было не зря. Что в мире есть вещи сильнее огня и пепла.

И только ради них и стоит жить.

________________________

Автор: Денис Скорбилин

Весна-осень 2015

P.S. Понравился рассказ? Подогрей автора звонкой монетой, чтобы он улучшил жилищные условия!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Крепкий английский лук

Крепкий английский лук

За авторством Жакома де Грие

Дополненное издание с комментариями критика Иакова Градуса (1)

Эротическая пьеса для взрослых (2) в трёх частях

В ролях:

Жан ле Шейд: Французский рыцарь. Невинный цветок юности на полях сражений.

Тальесин из Кантрева: Английский лучник, чьи слава и запах идут впереди него.

Гильом де Лаваль: Французский рыцарь, опытен, вынослив и гибок.

Сеньор де Сартон: Французский дворянин. Немолод, седовлас, но всё ещё ого-го.

Одноглазый Джон: командир отряда валлийских стрелков. Такой же славный воин, как и Тальесин, но уже без глаза.

Кинбот: Безумный похотливый отшельник-философ.

Лошпир: Говорящий разумный конь-вампир.

Жанна Д’Арк: Путешественница во времени, женщина.

А также валлийские лучники, французские рыцари, дельфин, дроид и суровый немецкий киборг (в пьесе не появляется).

АКТ I

Поле битвы при Креси (26 августа 1346 года, северная Франция), сплошь усеянное трупами. Большинство убитых одеты в латы, из которых торчат стрелы — это лежат французские рыцари, попавшие под огонь валлийских лучников. По полю бродит юный рыцарь Жан ле Шейд. Он хорош собою, высок и статен.

Жан ле Шейд, рыцарь:

Всё кончено, оставлено Креси.

Английский пёс смеётся вслед: merci.

Я потерял дорогу среди тел.

О, Франция, как горек твой удел!

На сцену выходит валлийский лучник Тальесин из Кантрева. Он кривоног, одет в грязные лохмотья, на которых с трудом можно рассмотреть английский красный крест, босоног. В руках несёт огромного размера лук.

Тальесин из Кантрева:

В желудке градус, жжение в паху —

Я гордый фримен, бросивший соху!

Сейчас тебе, во славу Эдуарда,

Вгоню стрелу прямёхонько в кокарду!

Стреляет из лука, ле Шейд падает. Он тяжело ранен.

Жан ле Шейд, раненный:

Я словно свиристель убитый влёт

Стрелой валлийской. И её полёт

Пронзил стальной доспех. И заодно

Поставил крест на рыцарях. Хитро —

Раздать крестьянам палки с тетивой

И познакомить с тисовой стрелой.

Коль сотня лупит, словно в белый свет,

Хотя б одна, да передаст привет! (4)

Но не беда: валлиец любит злато.

Ступай сюда, моя семья богата (5)!

Тальесин из Кантрева:

Смотрите, лягушатник-то живой!

Сулит деньгу и просится домой.

Но тщетно всё, не надо мне монет.

Давай-ка, милый, сделай мне minette! (6)

Жан ле Шейд, в ужасе:

Что?!

Тальесин из Кантрева:

А как ты думал, морда лягушачья?

Твой день настал, сегодня твой палач я!

Страшнее злобных демонов и дэвов.

Меня зовут Тальесин из Кантрева (7)!

Тальесин бросается на ле Шейда и содомирует его (8).

Жан ле Шейд, погибая:

Не-е-ет!

На шум на сцену въезжают немолодой и седовласый французский дворянин Сеньор де Сартон и рыцарь Гильом де Лаваль. Поймав Тальесина без штанов, они легко обезоруживают англичанина.

Сеньор де Сартон, держа в руках английский лук:

Вот мы и встретились, оружие победы!(9)

Когда бы нагадали мне, что беды

Нам принесёт сия простая палка —

Я приказал бы высечь ту гадалку!

Гильом де Лаваль:

Английский лук упруг, вопросов нет.

Но в драке они слабы tête à tête!

Сеньор де Сартон:

Ты прав, Гильом. Валлийские отбросы

Чужды и доблести, и чести. Будто осы

Они нас ранят тучей острых жал.

Оба хором:

Так отомстит тебе мясной кинжал! (10)

Оба рыцаря насилуют Тальесина. На шум из-за кустов выходит десяток валлийских лучников (11). Один из них, Одноглазый Джон, делает шаг вперёд:

Одноглазый Джон:

Английский лук и крепок, и упруг.

Как чувствуешь себя, французский друг?

Десять лучников валят обоих рыцарей на землю и содомируют. Занавес.

АНТРАКТ

АКТ II

Тёмный лес. По узкой дорожке медленно едет всадник. Это безумный похотливый отшельник Кинбот (12), который отправился на поиски поживы для чресел и пищи для ума. Кинбот едет верхом на разумном коне-вампире Лошпире.

Кинбот:

Взгляни сюда, мой милый друг, Лошпир,

Мир сдвинулся, сошёл с ума наш мир! (13)

Уж позаброшены короткие штанишки —

Дубовый меч примерили мальчишки

Лошпир:

К дубовому мечу — в подарок гроб

А сказку на ночь прочитает поп. (14)

Кинбот:

И где теперь герой, и где почёт?

Уж сброшен с пьедестала Ланселот.

К чему один, когда есть миллион?

Сейчас в цене огромный батальон! (15)

Лошпир, обнажая огромные острые клыки:

Я маленький конёк, и мир мой мал.

О людях думать я давно устал.

И так скажу: мой ясен интерес.

Сколько подохнет — столько лошадь съест. (16)

Кинбот:

Противный конь, подумай же о том,

Что будет с человечеством потом.

Осядет пыль сражений — и привет!

Кругом затишье; никого уж нет. (17)

И петь не будут парни при луне.

Гореть не будут в сладостном огне (18)

Сердца и губы. Вся погибнет рать.

Кого же ты, коняга, станешь жрать?

Лошпир:

К такому повороту я готов.

Людей не станет — буду есть котов. (19)

Кинбот верхом на Лошпире выезжают на поле битвы, где видят гору погибших при Креси. Посреди трупов английские лучники насилуют почтенного сеньора де Сартона и Гийома де Лаваля. Кинбот бросается к телу погибшего от ран и позора Жана ле Шейда и покрывает его поцелуями (20).

Кинбот:

О, юноша, как жаль, что ты убит! (21)

На поле жизни ставит смерть гамбит!

Лошпир, монотонно и с плохо скрываемым вожделением:

Зацвёл на поле брани маков цвет. (22)

Здесь свалено еды на много лет!

Наемся досыта, а после лягу спать —

Потом проснусь и буду жрать опять! (24)

Кинбот, обнимая мёртвого ле Шейда:

Война пришла в уютный наш Содом

И всё перевернула кверху дном!

Лошпир, поедая труп ближайшего латника и теряя рассудок от кровавого изобилия:

Мммм-ммммм (25)

Кинбот:

Прекрасный юноша, твой жезл уже поник.

Жаль о таких не пишут нынче книг!

Я унесу тебя отсюда в тьму лесов

И возлюблю среди густых кустов! (26)

Над полем боя восходит кроваво-красная полная луна. Занавес.

АНТРАКТ

АКТ III

Поле битвы при Креси. Утро. На сцене лежат измученные оргией французы Сеньор де Сартон и Гильом де Лаваль. Вокруг них отдыхают усталые, но довольные валлийские лучники: Тальесин, Одноглазый Джон и другие. Внезапная вспышка телепорта (27) ослепляет всех участников оргии. На сцену выходит высокий рыцарь в золотом доспехе и глухом шлеме. На его щите красуется герб королевства Франции. В руках рыцаря огромный, устрашающего вида меч.

Тальесин из Кантрева:

Пылает зад тревогою, братва —

Сейчас сей муж разделит нас на два!

Таинственный рыцарь:

Сворачивай анальные утехи,

Сейчас перепадёт вам на орехи!

Английский пёс, пока ещё живой,

Уматывай давай к себе домой!

Рыцарь в золотых доспехах избивает валлийских лучников огромным мечом. Один за другим, англичане погибают в муках. Только Тальесин и Одноглазый Джон ранены и отползают в угол сцены.

Сеньор де Сартон слабым голосом в котором, тем не менее, уже проступают похотливые интонации:

О, рыцарь, спасший нас. Яви же

Свой ясный лик… и кое-что пониже!

Рыцарь снимает шлем и оказывается дивной красоты женщиной с прекрасными золотыми волосами. Это Жанна Д’Арк (28).

Все присутствующие мужчины, англичане и французы, с испугом и отвращением:

Женщина!!! (29)

Сеньор де Сартон, преодолевая охватившую его неприязнь:

Откуда ты, исчадье райских кущ?

И почему так меч твой всемогущ?

Жанна Д’Арк:

Я попаданка, странница в веках

Грядущего посланница. Во прах

Я сокрушу проклятых англичан,

а мужеложцам оторву кочан! (30)

Все вздрагивают, но Жанна не замечает этого. Она продолжает с заметным воодушевлением.

Жанна Д’Арк:

Я родилась два поколения спустя

Как вы здесь всё испортили (31). И мстя

За Францию сложила я главу.

Потом портал, огонь… и я живу.

Остался вдалеке французский сад,

Его сменил больной тевтонский ад (32).

Германский рейх призвал меня на службу,

Но с Гитлером не получилось дружбы.

Из замка Аненербе я сбежала,

Сразившись с человеком из металла.

Тевтонский киборг (33): сталь, глаза горят.

Я билась с ним четыре дня подряд!

Потом брала Берлин с парнишкой русским

Рейхстаг сожгли и напились бургундским.

Лежали в стоге сена и смотрели

Как мессершмидты падают на ели.

Опять портал, и я глазам не верю —

Меня перенесло на юг Кореи!

И так по миру, всюду, где беда (35)

Меня водила странная звезда. (36)

Советы била на войне в Корее.

В Израиле спасала иудеев.

Гоняла янки по лесам Вьетнама

И в Пакистане грохнула Усаму.

Пока она это говорит, из-за кулис выходит Лошпир. Он перемазан в крови съеденных солдат и слегка безумен от переедания. Заинтересованный словами Жанны, Лошпир медленно подбирается к ней.

Жанна Д’Арк:

Со временем я покорила силу,

Которая по временам носила.

И отпуск учинила: смузи, лонги

«Старбакс», Вудсток и бонги, бонги, бонги! (37)

Теперь же вновь хочу вернуться в строй

И собираюсь вас забрать с собой.

Заканчивайте чистить дымоходы (38),

Нас заждались несчастные народы!

Жанна набирает воздух в грудь и выкрикивает, победно поднимая к небу окровавленный меч:

С дельфинами и дроидами

покончим с рептилоидами! (39)

К ракете быстрой прикрепим мортиру (40)

И полетим, чтоб покорить Нибиру!

Французы и англичане в ужасе смотрят на Жанну. По их лицам видно, что воевать с рептилоидами они не хотят (41). Лошпир выходит вперёд и склоняется перед девой-воительницей.

Лошпир:

О, дева златокудрая, я в деле! (42)

Седлай меня скорее! Полетели!

Мужланы эти заняты собою

И неспособны к длительному бою!

Милей им распри местного феода (44)

Чем завтра человеческого рода!

Разорены деревни, голод, мор

Всему виной англо-французский спор! (45)

Жанна Д’Арк:

Сто лет пройдёт, а тут всё будут те же —

Француз и англичанин на манеже!

Потом придут тевтонцы, московиты…

Война пожнёт с полей своих убитых.

Им не помочь, они больны войною.

А мы с тобой пойдём тропой иною (46)!

Жанна Д’Арк прыгает на Лошпира и они делают круг по сцене. Гарцующий Лошпир наступает на лежащий на земле английский лук (42) и тот ломается пополам. Тальесин из Кантрева вскрикивает, словно от боли, и прижимает руки к паху. Сцену озаряет вспышка открывшегося портала из которого появляется дельфин верхом на огромном летающем роботе, напоминающем мотоцикл без колёс. Дельфин что-то трещит на дельфиньем языке и снова пропадает. За ним в портал прыгают Жанна Д’Арк и Лошпир. Портал закрывается, оставив мужчин лежать на сцене. Некоторое время они молчат, затем французы поднимаются на ноги.

Сеньор де Сартон, игриво:

Клянусь водой прекрасного Ла Манша

Настало время нашего реванша!

Тальесин из Кантрева, грозно:

Мой лук погиб, но сам я не устал.

Готов к сраженью мой мясной кинжал!

Все мужчины бросаются друг на друга, сливаясь в неистовой оргии. Гаснет свет. Занавес.

Конец

Примечания:

1. …критика Иакова Градуса

Имя моё не нуждается в дополнительном представлении, поскольку мир давно склонился к ногам Иакова Градуса. Шучу, шучу, конечно. Я всего лишь дряхлый обаятельный зануда, который всегда готов угостить печеньем какого-нибудь славного мальчугана. И пусть мир до сих пор притворяется, что не замечает слона моего таланта в своей литературной гостиной, плевать! В каком-то смысле мир уже давно ужался до размеров моей гостиной, а уж у себя-то дома я однозначно знаменит.

2. Эротический спектакль для взрослых

Хотя в мировой литературе эта пьеса считается классикой сценической порнографии и робким ростком постмодерна, пробившимся сквозь рассохшиеся доски сцены, я взялся за издание «Лука» по совершенно иной причине. Дети! Нашим нежным цветочкам жизни так не хватает хорошей литературы! Именно эта пьеса являет нам пример того, какой должна быть детская литература во всем её многообразии и великолепии. И, конечно же, с высоты своего авторитета я рекомендую — нет, настаиваю — ставить «Крепкий английский лук» в ТЮЗах всей страны. С некоторыми, впрочем, разумными поправками (3).

3. С некоторыми, впрочем, разумными поправками

Вместо ТЮЗа можно использовать Дом культуры или актовый зал обычной средней школы. В крайнем случае подойдёт барак, укреплённый подвал или, на худой конец, вульгарное бомбоубежище.

4. Хотя б одна, да передаст привет!

В представлении масс ростовый английский лук был чуть ли не снайперской винтовкой того времени, чему немало поспособствовали легенды о Робин Гуде и других метких стрелках. В действительности это, скорее, средневековый аналог пистолета. Всадить стрелу в «яблочко» можно было с метров сорока, в наилучшем случае — с сотни. Учитывая, что тогдашние лучники действительно походили на одиозного Тальесина (см. также примечание №15), я бы не преувеличивал их достоинства. Тем не менее, когда десять тысяч человек стреляют навесом со скоростью десять стрел в минуту, выдающаяся меткость и не нужна. Всё живое на расстоянии нескольких сотен метров автоматически превращается в ежа. И да, крепкий английский лук с прикреплённым к нему вонючим валлийцем — подлинное оружие массового поражения XIV века (см. также примечание №9).

5. Ступай сюда, моя семья богата!

В XIV веке нравы смягчились и богатых пленников чаще обменивали и продавали, чем мучили и казнили. В каком-то смысле рыцарство достигло стадии постмодернизма, когда погибнуть на поле боя стало трудно из-за крепости лат, а плен сулил лишь временные неприятности и скорое освобождение за соответствующее вознаграждение. Размер которого, между прочим, зависел и от умения пленённого торговаться. К тому же рыцаря могли отпустить в долг под честное слово. Так постепенно война превратилась в зарегулированную правилами весёлую мужскую игру. Увы, за каждым циклом постмодерна начинается новая эпоха всеобщего отрезвления. Бойня при Креси это именно такое отрезвление, поскольку именно там многие рыцари узнали о том, что всё-таки смертны. И, разумеется, это знание пришло к ним слишком поздно, чтобы можно было что-то изменить.

6. Давай-ка, милый, сделай мне minette!

При всей моей эстетической неприязни к Тальесину, в этом месте сей муж показывает себя с наилучшей стороны. Подумайте только, человек добровольно отказался от выгодной сделки ради искреннего порыва чувств! Представьте, что сын богатых родителей бросил престижный университет, чтобы устроить кукольный театр со своим немытым шаловливым дружком из рабочих кварталов. Чувствуете масштаб поступка? Чувствуете?!

7. Меня зовут Тальесин из Кантрева

Строго говоря, никакого городка Кантрева в истории Англии не существовало. Кантрев — это название административной единицы средневекового Уэльса и означает «небольшой город». Но контекст, в котором автор пьесы употребляет это слово, ведёт нас к совершенно иному, порочному значению, обозначающему одно из самых таинственных и ужасающих мест человеческого (женского) тела.

8. …и содомирует его

Предвосхищая реакцию благочестивой части публики, сразу расставлю всё по местам. Разумеется, в детской постановке не нужно никого содомировать. Пусть у маленького Тальесина свисает с пояса длинная морковка. Она будет символизировать одновременно и длинный кинжал-мизерикорд, которым добивали тяжелораненых рыцарей, и гигантский победоносный фаллос английского лучника. Конечно, это должен быть не грязный корнеплод с грядки, а чистая и непорочная морковочка из супермаркета. И пусть малыш несколько раз ткнёт ею в лежащего Жана. Кому, спрашивается, станет от этого плохо?

9. Вот мы и встретились, оружие победы!

Чуть более, чем сто лет спустя, при Кастийоне, французы взяли оглушительный реванш, наголову разгромив англичан с помощью полевой артиллерии. Так пушки стали новым оружием победы, которое с годами совершенствовалось и улучшалось, принося ратную славу полководцам. Что и говорить, во все времена военные получали лучшие игрушки. Пока, наконец, не выпросили у мироздания атомные бомбы и межконтинентальные ракеты. Боюсь, следующим оружием победы снова будет английский ростовый лук. Ну, или какая-нибудь прочная дубинка.

10. Так отомстит тебе мясной кинжал!

Очень сильный момент, подлинное торжество мужского духа и несомненный поэтический триумф автора. Представьте, как два девятилетних карапуза в коротких штанишках обступают пойманного врага и триумфально вскидывают морковки! Как горят страстью их озорные глаза! Какая обречённость и затаённое предвкушение проступают на лице Тальесина! Это нужно ставить везде, везде, везде!

11. …десяток валлийских лучников

Вокруг битвы при Креси наверчено чудовищное количество домыслов и вранья. Доподлинно известно лишь о том, что это была битва между англичанами и французами (многочисленные союзники не в счёт). Французов было больше, но победили англичане. Всё! Пытаясь углубиться в скучные подробности вроде точного соотношения войск, мы получаем наборы фантастических цифр, сильно зависящие от того, чьей стороне симпатизировал тот или иной историк. Возможно, во французской армии состояло двадцать тысяч человек. А возможно и сто тысяч — если верить безумному Фруассару. А сколько погибло англичан? Официальные английские источники утверждают, что несколько сотен, что тоже смешно. По сути, мы знаем о битве при Креси ровно столько, сколько вообще знаем о войнах: две армии сошлись в жестокой битве, одна проиграла, а историю об этом написали победители.

12. …безумный похотливый отшельник Кинбот

Не знаю, зачем автору понадобилось давать своим героям имена из классического произведения, но я чувствую себя очень неловко, поскольку пишу комментарии к стихотворению, что странным образом перекликается с литературной родиной Кинбота и других отблесков пламени. Неужели автор скабрезных стишков предчувствовал, что годы спустя «Крепкий английский лук» отыщет собственного безумца, который замкнёт круг, написав комментарии? Жутко. Впрочем, до всего этого мистицизма уже никому нет дела — других забот хватает.

13. Мир сдвинулся, сошёл с ума наш мир!

Хотелось бы знать, относительно чего наш мир сдвинулся? Весь мой жизненный опыт (см. примечание №14 и дальше) показывает, что мир с самого начала равномерно и поступательно двигался к трагическому финалу.

14. А сказку на ночь прочитает поп

Немного наивный взгляд на вещи, как раз в духе XIV века. Масштаб поражения французской армии под Креси не оставил большинству погибших ни малейших надежд на отпевание. Знатные вельможи ещё могли получить причитающийся им сервис, куда входило погребение либо отправка тела семье. Но кости генуэзских арбалетчиков и чешских латников наверняка стали волчьей добычей. Да что там говорить — когда война без спросу пришла в моё собственное детство, трупы с улиц убирали только в первые дни. А потом всем как-то стало не до того. Вообще удивительно, как быстро человеческое общество распадается на атомы.

15. Сейчас в цене огромный батальон!

В этом смысле именно Тальесин из Кантрева (автор почему-то ставит ударение на втором слоге) — подлинный герой эпохи. И пусть вас не отпугивает его ужасный внешний вид и привычки. Во-первых, я уже писал (см. примечание №6), что Тальесин, по крайней мере, человек страсти и уже этим лучше постыдных тыловых мещан. А, во-вторых, поверьте моему опыту: таких вот Тальесинов пруд пруди в любой армии. Потому что подготовить тысячу опытных воинов с рыцарским кодексом чести ещё реально, а вот поставить миллион благородных мужей под ружьё — нет. Есть и «в-третьих»: после войны уцелевшие валлийские лучники вернулись домой, где получили статус «фрименов», то есть, свободных людей. Им не нужно было платить налог за разведение скота, они могли передавать статус по наследству — по меркам того времени, это и были по-настоящему свободные люди. Причем свободу они добыли в бою, щедро оплатив кровью будущее своих детей. Всё ещё хотите пошутить про лобковых вшей и гнилые зубы?

16. Сколько подохнет — столько лошадь съест

В детстве и позже, во время вояжа в Африку, я много раз видел собак, погибших на полях боя от переедания (что вновь возвращает нас к примечанию №14). Тех же диких животных, что были умерены в рационе, мы без жалости отстреливали сами — нельзя приучать зверей к человечине. Поэтому перспективы Лошпира представляются мне в мрачных тонах.

17. Кругом затишье; никого уж нет

Рассказы о средневековой жестокости поражают. Защитники города запросто могли выгнать за ворота «лишних» людей — женщин, детей, стариков. Судьба этих несчастных была ужасной, ведь осадившая крепость армия рассматривала изгнанников как часть законной добычи и тоже относилась к ним без жалости. Ну а затем к рампе выбежал артиллерист и многомесячные осады сменились короткой, но яростной артподготовкой. Теперь людей уже никто не выгонял — им милостиво позволялось умереть в подвале собственного дома. Со временем, это даже стало частью оборонительной стратегии. Артиллерия атакующей армии стреляет, обороняющаяся армия выкладывает на YouTube шокирующие видеоролики разрушений. Если атакующие стреляют мало, можно самим шарахнуть по очереди за продуктами, заблаговременно пригнав туда человека с камерой. О чём это я? Ах да, о средневековой жестокости…

18. Гореть не будут в сладостном огне

Так уж вышло, что с огнём страсти к другому человеку я познакомился и после того, как увидел горящих в обычном огне, и после того, как угрюмый фермер преподал перепуганному мальчонке-сироте техническую сторону страсти. Однако смею заверить, что некоторые вещи невозможно приобрести, с ними можно только родиться. И ещё в детском саду, задолго до грубых крестьянских рук, я чувствовал, как внутри меня зреет что-то удивительное и восхитительно-запретное. И я очень рад, что смог пронести в себе порочное семя через все ужасы войны, вырастив из него дивный цветок зла. Les Fleurs du Mal, если вы понимаете, о чём я.

19. Людей не станет — буду есть котов

Неплохое решение, если перед готовкой очистить тушку от жира. Кошачий жир по вкусу напоминает мыло, к тому же сильно горчит — есть такое можно только с сильной голодухи и то может вывернуть по первому разу. А вот если жир перед готовкой удалить, получится неплохое жаркое, чем-то похожее на кролика. Ешь, вспоминаешь каким пушистым был этот красавец ещё недавно, и плачешь, плачешь, плачешь. А потом привыкаешь и просто ешь.

20. …и покрывает его поцелуями

Самая пронзительная сцена. На этом месте я бы на месте автора поставил точку. Только представьте, как малыш-Кинбот неловко и угловато прижимает к груди бездыханного Ле Шейда, стесняясь сидящей в зрительном зале мамы и, особенно, строгого бородатого отца, похожего на Распутина. Свет софитов. Лепестки роз. Занавес. Увы, за вторым актом неизбежно наступает третий, и уже ничего нельзя изменить, и ничего нельзя исправить.

21. О, юноша, как жаль, что ты убит!

Дорогой читатель может решить, что я предвзято отношусь к дочерям Евы, но это не так. То, что мужчина удачно прошмыгнул мимо сетей, сплетённых из золотых колец, ещё не делает его сварливым старикашкой. Давайте считать, что мне просто повезло. И, конечно, я много лет пытался найти маму, пока не убедился в полной тщете поисков. Оно и понятно — когда город непрерывно обстреливают, с тобой может произойти всё, что угодно. И тут у детей есть серьёзное преимущество перед взрослыми. Когда я, прождав маму три дня и вконец оголодав, решил бежать с таким же одиноким Шуркой к его бабушке в деревню, осколки так и свистели над головой. Но не ниже, поэтому я выбрался из каменных джунглей целым и невредимым. Жаль, что пули менее благородны, и одна из них нашла Шурку несмотря на то, что он был ниже меня аж на два пальца. Наверное, мне и тогда повезло, если не считать того, что я остался один в глуши, не имея ни малейшего представления о том, куда идти. Но затем мне встретился тот самый роковой фермер и, в конечном итоге, всё закончилось хорошо. И вообще я очень счастливый человек, раз пишу эти строки. Что, кстати, крепко роднит меня с каждым из сегодняшних читателей.

22. Зацвёл на поле брани маков цвет

Люди одержимы историей. Вместо того, чтобы обсудить икры какого-нибудь проказника с теннисного корта, взрослые мужи пережёвывают кровавые события минувшего. Им очень важно понять, кто же был прав, а кто виноват, и как всего этого можно было избежать (смотри также примечание №23). Как человек, в жизни которого случилось слишком много исторических событий, замечу: для забившегося под разбитый рейсовый автобус ребёнка нет никакой разницы, чьи мины разрываются в двух шагах. И уж тем более это не важно для того, кто навсегда остался за баранкой этого автобуса. Врать не буду, после войны я с огромным удовольствием смотрел по телевизору открытые процессы над теми, кого назначили виновными. Но телевизор стоял в гостиной моей приёмной семьи, потому что некоторых вещей не вернёшь никаким трибуналом.

23. …и как всего этого можно было избежать

Никак. Никак нельзя этого избежать.

24. Потом проснусь и буду жрать опять!

Я уже упоминал, что повидал мир? Однажды дружба с сорванцом из Иностранного легиона занесла меня в международную волонтёрскую организацию. Мы поехали раздавать продукты в Африку, где фанатичное религиозное мракобесие схватилось с тотальным воровством и коррупцией. Знаете пословицу о жабе и гадюке? Вот это оно и было. Даже в детстве не голодал так, как в волонтёрский год. Еды не хватало, а беженцев становилось всё больше и больше. И как не отдать последний кусок маленькому ребёнку, который даже не просит — просто молча смотрит на тебя и медленно умирает от истощения? А девочке-подростку, притом беременной? Я отдавал и последний кусок, и предпоследний. А ещё жажда… Нет ничего хуже жажды, мои маленькие друзья. Ничего. К слову, именно там я понял, что одержимые историей люди просто не понимают, что участники исторических событий не делятся на плохих и хороших, красных и белых, белых и чёрных. Они делятся на людей с оружием, и людей без оружия. Безусловно, человек с автоматом может быть как своим так и чужим, и своих людей с ружьём я боготворил, а чужих ненавидел. Но фундаментальный раздел проходит всё-таки по винтовке. И несмотря на присущее мне миролюбие, в Африке я понял, что больше никогда в жизни не буду человеком без ружья.

25. Мммм-ммммм

А я предупреждал, глупая лошадь! Вообще, именно по Лошпиру видна вся глубина проблематики возвращающихся с войны. Можете себе представить это существо мирно пасущимся на лугу? Я — нет.

26. И возлюблю среди густых кустов!

Мечтаю когда-нибудь поставить «Спящую красавицу» без красавицы. Представьте, как принц, преодолев сотни невзгод, добирается до хрустального гроба и, шатаясь, откидывает крышку. Среди бархата и парчи спит вечным сном юноша с нежной, курчавой бородой. Представьте себе лицо принца: удивление, проступающее сквозь усталость, непонимание — но не разочарование, нет-нет! — радостный испуг. Испуг сменяется решимостью, какая бывает у идущих в атаку. Губы мужчин сближаются. Ближе. Ближе! Нет, я не в силах продолжать. Умолкаю.

27. Внезапная вспышка телепорта…

Третий акт выдёргивает нас из скабрезной средневековой комедии в царство сияющего постмодерна. За свою долгую жизнь я неоднократно замечал, что взрослым обычно трудно перестроиться «на ходу». Обширная и невероятно скучная взрослая критика третьего акта «Крепкого английского лука» наглядно это иллюстрирует. А вот дети изменения в правилах игры воспринимают легко, и это ещё одна причина по которой эта пьеса должна войти в детские хрестоматии и покорить сцены ТЮЗов.

28. Это Жанна Д’Арк

Конечно, в постановке может участвовать какая-нибудь смышлёная девочка. Но будь я режиссёром-постановщиком, взял бы на эту роль пухленького золотоволосого купидончика. В конце-концов, сама Жанна Д’Арк предпочитала биться в мужском платье, и кто может утверждать, что под прочными латами не скрывался какой-нибудь крепкий сюрприз?

29. Женщина!!!

Меня невероятно умиляет, как смертельные враги объединяются против страшной напасти. Ещё несколько строк, и вы поймёте причину их ужаса.

30. …а мужеложцам оторву кочан!

Вернёмся к брутальному фермеру из моего детства. Тому, что рассмотрел на дне детской души нечто особенное, и насильно обменял эту волшебную субстанцию на скудную пайку пленника. Огромный такой мужчина, с бородой и крупными волосатыми руками. Так вот, поговорим о подушках. В сёлах почему-то любят большие, тяжёлые громадины, набитые гусиным пухом. От них ужасно затекает шея, и я вообще не представляю, как на таком можно спать. Большую подушку можно подложить под кого-нибудь в некоторых особых случаях, это да. Но спать?! Впрочем, пытливый детский ум нашёл применение и этой безделице. Если положить её на лицо спящему пьянице, и сесть сверху, человек начнёт потешно шарить руками, словно перевёрнутый жук. И тут главное не попасться до времени в цепкий хват пальцев. Нужно прижиматься к безразмерной подушке всем своим детским весом, и давить, давить, давить. Очень скоро движения мужских рук станут плавными, даже как будто нежными. Толстые, волосатые пальцы всё-таки ухватят за шиворот, но разожмутся и опадут. Качка на постели закончится. Настанет уютная, наполненная завоёванной свободой, тишина.

31. Как вы здесь всё испортили

Милая Жанна (или всё-таки Жан?), не волнуйтесь, люди всегда и всё портят. Мужчины, женщины — в этом нет никакой разницы. Моё детство превратили в рукотворный ад, а в зрелости я отправился в такой же ад уже по доброй воле, чтобы что-то такое понять о жизни (смотри также примечание №24). И, кажется, понял слишком многое. Никто никогда не замысливает чего-то такого заранее, просто огромное количество людей в критический момент не думает о последствиях, либо мыслит слишком узко, интересами своего кармана (также см. примечание №44). Сейчас я уже старый хрен, вокруг которого снова скачут всадники Апокалипсиса. И это совершенно меня не удивляет. Удивительно лишь то, что мы ещё так долго протянули.

32. Его сменил больной тевтонский ад

Никогда не видел фермера в кошмарах. В дурных снах я всегда маленький, прячусь в подвале или ванной нашей квартиры. Жду маму. Грохот снарядов всё ближе, и в какой-то момент я понимаю, что никто не придёт, и это конец. Пытаюсь выбраться из укрытия, но тело не слушается, ноги подгибаются. Вот в такие моменты я и просыпаюсь на липких простынях, жадно вслушиваясь в тишину за окном. А фермер не снится, с фермером у меня полная гармония.

33. Тевтонский киборг

Моё знакомство с дронами состоялось в Африке. Лагерь атаковали фанатики, которых было так много, что даже волонтёрам пришлось браться за оружие. Я был плохим мальчиком, поэтому уже имел к тому времени пристрелянный и проверенный в деле «калашников». И не растерялся, как некоторые мои покойные друзья. Эх, а ведь красивый был вечер! Заходящее солнце окрашивало траву багряными оттенками, воздух был наполнен гудением насекомых и свистом пуль. Иногда из-за холмов прилетала редкая мина, сея металлическую смерть. А я лежал в неглубоком окопе, вдыхал запахи степных трав и бил одиночными по тёмным силуэтам в высокой траве. А ещё молился, чтобы меня убили сразу (34). Попадать в госпиталь или тем более в плен в мои планы не входило — это была верная смерть, только более мучительная. И в этот момент подоспела наша небесная кавалерия. Несколько винтокрылых машин спустились ниже уровня облаков, и к земле тут же потянулись огоньки ракет, оставляя в вечернем небе еле заметные дымные следы. Огненные разрывы осветили саванну, ярко вспыхнула трава, а с ней и скрывавшиеся в ней люди. Мы слышали их крики, полные боли и отчаяния, и это оказалось круче любой музыки. Дроны снизились, разбрасывая вокруг тепловые ловушки и очереди свинца. Вдалеке рванул боекомплект миномёта. Вот тогда-то я и увидел в отблесках пламени вооружённого негра в камуфляже. Он прятался в сотне метров от моего укрытия и, должно быть, высматривал кого-то из наших. Без лишних мыслей я снял его короткой очередью в корпус. А потом наступила ночь, принеся прохладу и долгожданный отдых. А под утро нам подвезли еды, неожиданно много, так что хватило на всех. С той поры к роботам у меня исключительно хорошее отношение. Жаль, сейчас они не летают — не те времена настали, совсем не те.

34. …и молился, чтобы меня убили сразу

На случай, если Бог и в самом деле существует, у меня к нему нет претензий. Мы сами себе устроили всю эту кровавую кашу, и сами во всём виноваты. Надеюсь, Он даст нам ещё один шанс. Но даже если шансы кончились, я Его понимаю.

35. И так по миру, всюду, где беда…

Момент истины настал, когда по всему миру завыли сирены, а сотовые операторы принялись рассылать сообщения с адресами ближайших бомбоубежищ. Без шуток, отличная придумка — определять положение абонента и давать ему единственно верный и самый близкий адрес. Должно быть, это спасло великое множество перепуганных граждан, привыкших доверять своему мобильнику. Но небеса при этом не разверзлись, не распахнулся портал, никто не вывел перепуганных людей в по-настоящему безопасное место. Так мы узнали, что нет никаких путешественников во времени, нет супергероев, нет добрых инопланетян. Никого нет. Есть только мы — маленькие перепуганные очередными историческими событиями человечки. Ну а потом небеса и в самом деле разверзлись, но это уже была совсем другая история.

36. Меня водила странная звезда

Не знаю, как там у Жанны, а наша звезда совершенно точно называется Полынь. И она нас уже привела в конечную точку маршрута.

37. «Старбакс», Вудсток и бонги, бонги, бонги!

Вернувшись из африканского вояжа, я тридцать лет отдал литературе и преподаванию, вдалбливая в головы несносных учеников наследие великих предков. Не без пользы для себя, признаюсь. Нет ничего лучше индивидуальных занятий по проблематике «Бледного пламени» Набокова с каким-нибудь отпетым озорником. Мысли о пережитом отошли на задний план, мыслей о будущем не было вовсе. Так и всю историю постмодернизма, выросшего на крови Второй мировой, можно свести к моей биографии. Нахлебался горя. Разочаровался во всём. Взял бессрочный (наивный глупец!!!) отпуск. И, поскольку жизнь не стоит на месте, на смену беззаботной зрелости пришли новые, уже совершенно безнадёжные будни.

38. Заканчивайте чистить дымоходы

Бедная Жанна так и не поняла, что лучше играться ракетой в штанах, чем с ракетой на поле боя. В этом заключается наше с ней принципиальное различие. И не думаю, что там, куда она собирается, её ждёт триумф. Иначе мы бы встретились сразу после сирен…

39. …покончим с рептилоидами!

Поиск виноватого — любимая тема одержимых историей (см. примечание №22) людей. Бедняги так и ходят по кругу, пока жизнь готовит им очередной неприятный сюрприз.

40. К ракете быстрой прикрепим мортиру

В компьютерных играх, в которые играли мои ученики, человечество после атомной войны прожило десятки лет в специально оборудованных укрытиях. Это очень идеалистический взгляд на вещи: большинство бомбоубежищ рассчитаны на то, чтобы просидеть в них несколько дней после ядерного удара. А потом, когда радиационный фон снизится, а смертоносные осадки выпадут, уцелевшим предлагается надеть плащи и респираторы, и рвануть как можно дальше от эпицентра взрыва, к ближайшему лагерю вышивших. К счастью, Армагеддон оказался очень затратным мероприятием, и на всех ракет не хватило. Наша часть города, к примеру, почти не пострадала. Пожары, конечно, были, и «высотки» рухнули, но я пересидел этот кошмар в школьном убежище, а потом вывел детей за город. Некоторые из них даже встретились с родителями в обустроенном армией пункте обслуживания населения. Такой вот маленький хэппи-энд на фоне мировой трагедии.

41. …воевать с рептилоидами они не хотят

Можно подумать, кто-то когда-то по-настоящему хотел воевать. Все участники Первой мировой войны изо всех сил старались не допустить массового кровопролития, но получилось всё равно то, что получилось. Во Вторую мировую тоже пытались договориться. А уж нам-то и вовсе без остановки объясняли по телевизору, что никаких войн больше не будет, а ядерный блеф нужен, чтобы выторговать какие-то там преференции. Всё это бессовестное враньё, помноженное на самообман, продолжалось аж до самых сирен и «тревожных» СМС в телефонах.

42. О, дева златокудрая, я в деле!

Это решение Лошпира и последующее — уж простите за спойлер — символическое разрушение английского лука многими воспринимается как главное антивоенное послание пьесы. Но автор, как мне кажется, темнит. Потому что Лошпир улетает вместе с Жанной (см. также примечание №43) на такую же войну, только с другим биологическим видом. И ещё хорошо, если трупы рептилоидов (о, эта безумная довоенная конспирология!) придутся ему по вкусу, а то как бы не пришлось ещё и человечинкой снабжать. Впрочем, я ценю и автора, и эту противоречивую конягу уже за одну только попытку подняться над собственной природой. Пусть будет так. Пусть у Лошпира всё получится. Пусть!

43. … Лошпир улетает вместе с Жанной

Очевидно, что погибший в первом акте Жан ле Шэйд, единственный гетеросексуальный и идеалистичный мужчина в пьесе, куда лучше подходит на роль спутника Жанны. О чём нам говорит не только выписанный автором образ, но и само его имя — а именам тут уделено огромное внимание. Но ведь в том-то и дело, что мальчики с ясными глазами погибают в первом акте, а до финала дотягивает кровожадная плотоядная лошадь без стойких жизненных принципов. И именно в этом, по-моему, главное послание «Крепкого английского лука».

44. Милей им распри местного феода

На могиле человечества напишут «извините, мы не подумали». И единственное, что меня радует, это то, что все эти торгаши, интриганы и правители банановых республик сейчас мертвы, либо выживают на радиоактивной помойке, как и любой из нас. Поделом.

45. Всему виной англо-французский спор!

А ведь мы даже не знаем, кто первым нажал чёртову кнопку. Телевизор и радио, как вы понимаете, молчат.

46. А мы с тобой пойдём тропой иною!

К сожалению, нет никакой иной тропы. Есть цепь плохо связанных между собой населённых пунктов, радиоактивные руины больших городов и очень туманные перспективы. Вопрос, случится ли ядерная зима, пока ещё остаётся открытым. Но даже если нас пронесёт, экономики всё равно нет, сельское хозяйство находится в зачаточном состоянии, лекарства заканчиваются. Пока ещё достаточно армейской тушёнки, кое-как наладили теплицы, есть фонд семян на будущее. Но всё это очень зыбко перед лицом мировой катастрофы. Есть, впрочем, и хорошее: ко мне вернулось позабытое чувство нужности. Несмотря на преклонный возраст, я всё ещё полезен в новой школе, где учу ребятишек не только литературе, но и уйме других полезных вещей. Ещё я частый гость в оружейной, где слежу за арсеналом, да и в библиотеке работы невпроворот. Здесь, среди пыльных фолиантов, я пытаюсь сохранить хотя бы немного из великой культуры, которая была у нас ещё не так давно. Например, издаю великие книги вроде «Крепкого английского лука». Издательство «Армагеддон-медиа». Тираж один экземпляр. Всем спасибо за внимание и удачи.

Помоги нам всем Бог.

________________________

Автор: Денис Скорбилин

Лето 2015

P.S. Понравился рассказ? Подогрей автора звонкой монетой, чтобы он прикупил ружьё и консервы!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
За хлебом

За хлебом (и обратно)
 Друзья упрекают, что вместо нормальных рассказов я всё время пишу эпатажную ахинею. Поэтому сегодня будет история о том, как я ходил за хлебом. Конечно, само выражение «ходить за хлебом» уже устарело. В наши дни никто не бежит в специальный магазин, чтобы купить там булку и половину «Обеденного» — почти весь хлеб продаётся в больших красивых супермаркетах. А хитрые мерчендайзеры так расставляют товар, что пока дойдёшь до пахнущих выпечкой стеллажей, наберёшь полную корзину еды. И получается, что заходил за рогаликом или за батоном, а на выходе стоишь с двумя кульками, в которых и шуршит, и звякает. А ведь с моей-то историей семейного алкоголизма лучше бы держаться от всего этого звяканья подальше! Однажды я даже собрал коллекцию пивных бутылок с разными этикетками, аккуратно отпарил и вставил в кляссер, как почтовые марки. Теперь, когда хочется пива, а денег нет или стыдно пить вторую неделю подряд, я сажусь в кресло и листаю «пивной» альбом. И помогает! Должно быть, дизайнеры пивных этикеток сплошь богачи, раз могут такой морок навести.

Надеюсь, теперь вы понимаете, что в супермаркет я без крайней нужды не хожу. Даром что в соседнем доме открылся, мерзавец. А хлебушек в будочке покупаю, что двумя кварталами ниже. Далеко, конечно, зато никаких соблазнов на пути, и батон всегда свежий. Хлебзавод через дорогу, так что прямые, можно сказать, поставки.

Когда время пошло к обеду, я засобирался в этот ларёк. На улицу, кроме как на работу, выхожу редко, так что мне любой поход за праздник. Надел кеды, которые без дырок, только шнурок обтёрся уже весь. Джинсы тёмно-синие, толстовку с любимым принтом. Ту, где лошадь через забор прыгает — то ли убегает от кого-то, то ли, наоборот, домой возвращается. Есть о чём подумать, пока в зеркало смотришься. Даже побрился, представляете? Жена тоже удивилась. Чего это, говорит, ты в субботу бреешься, в среду брился уже, никаких бритв на тебя не напасёшься. Ну, так и пошёл, в общем.

И пока огибал лужи по синусоиде, решал в уме арифметические задачи. Зарплаты, сами знаете, не растут, да и платят их уже без былой пунктуальности. Зато тарифы и цены совсем иначе себя ведут. Вот и считаешь: на еду деньги отложены, ребёнку на школу тоже. Куда ещё? Иванову долг надо обязательно вернуть, и не позднее пятницы. Потому что в следующий вторник опять занимать придётся. А у кого, как не у того же самого Иванова? Ещё зуб плохой, и коммуналка набежала. Но зуб, наверное, ниткой вырву, а коммунальные подождут ещё месяц. Ну, разве что за электричество придётся заплатить — а то и отрезать могут, ироды.

Есть, кстати, народная мудрость, как электричество экономить. Рассказать? Если лампочка перегорела, новую покупать не нужно — вот и экономия! Нет, ну в туалет, конечно, купить придётся, а вот читать, к примеру, можно в парадной, там ЖЭК за собственные средства меняет. На лестнице, опять же, тихо; никто ни на кого не орёт. А если какие любопытные соседи нос сунут, делайте вид, что курите. Только на самом деле курить, конечно, не нужно. А то какая экономия с сигаретами?!

Так я и добрался до середины пути, где расположена местная достопримечательность. В прошлом месяце тут депутата нашего округа расстреляли, до сих пор венки стоят. Встретился, так сказать, с избирателями, выслушал конструктивные замечания и предложил комплексное решение проблем. Шучу, конечно: его кто-то из своего круга заказал. И вовсе даже не за политические дела, а за то, что хотел порт отжать. А кто же ему порт отдаст, хоть бы он и депутат? Но поскольку заказ местные исполнили, получилось, как я сказал: возмущённые избиратели выразили недоверие.

А что местные стреляли, так это весь район знает. Да и как не знать, если один из убийц — это двоюродный брат участкового, а второй сам участковый и есть. Мы их так и зовём промеж себя — «кузенами». Серьёзные мужики: при джипе немецком, и спортивные костюмы самые дорогие. В общем, куда там той «Козьей ностре» до властителей «Черёмушек»!

Только я, значит, середину пути одолел, как в кустах сирени, что по правую руку, засверкало. Пригляделся и обомлел: портал! Не умом это понял, конечно, не встречал я такой диковины никогда. Сердцем почуял. Так и шепчет оно, мол, только шагни, — и сразу вывалишься из этого мира, а уж там-то, за чертой, всё совсем по-другому будет!

Очень захотелось туда сигануть, да вовремя вспомнил, что и так во всех моих историях полно небылиц. И уж совсем совестно превращать собственную биографию в очередную выдумку. Куда делся наш Петров, спросят друзья. А он в другое измерение полетел, счастья искать да удачу пытать. Понятно, скажет любой здравомыслящий человек. Всё понятно. Яснее ясного. Не помог, значит, «пивной» кляссер.

Так и прошёл мимо. А портал посверкал немного, да и погас. Оно и к лучшему, меньше соблазнов для трудового человека. Да и дома уже заждались. Какой обед без хлеба?

Пришёл, наконец, к ларёчку. Зелёный такой, прямоугольный. Большой! Не чета «батискафам» из девяностых, тут размах чувствуется. Да и продавцу, наверное, удобнее в таком торговать. Всё рабочему человеку послабление.

Знающий жизнь читатель уже наверняка догадался, что с хлебом в этот день не заладилось. Не завезли хлеб, даром, что завод через дорогу. Зато говна на прилавок навалили — семнадцать сортов! И человеческое, и коровье, и деликатесное кошачье, и много ещё чьё. Потому что так всегда и бывает, когда перед реальностью прогибаешься. Кто гнётся, того и гнут.

Причём жизнь штука хитрая, сразу не ломает. Сначала тебе говорят, что, дружочек, доллар, конечно, вырос, но лучше ты работать не стал, так что зарплата какая была, такая и будет. Ну а что делать, соглашаешься. Потом, через время, берут за пуговицу и объясняют, что так и так, кризис, годы тяжёлые, времена лихие. Давай-ка ты будешь за ту же самую работу меньше получать? Нет? Ну и ступай к чёрту, у нас тут полная свобода и демократия. А куда пойдёшь, если жена, дети, кредит, школа эта проклятая тянет деньги и тянет, бесплатное, понимаешь, образование? Остаёшься. И вот идёшь по жизни, киваешь, соглашаешься и всё ждёшь, когда же дно будет. А дна нет. Нет! Вместо дна булочная, где на прилавок насрали и теперь продают, да ещё и цену ломят такую, будто это по меньшей мере крем-брюле.

А что делать? Дома-то ждут с хлебом, борщ стынет. Если в супермаркет пойти, ещё час там проведёшь и Иванову уже денег не останется, потому что пакетики зазвенят. Помялся, — да и купил в ларьке конских яблок. Свежие, ароматные, лошадкой пахнут. Всё семье праздник будет.

Только отошёл от ларька, как меня и накрыло. Хотел говно назад сдать, так не берут. Говорят, новый закон вышел, проданные медикаменты и каловые массы возврату и обмену не подлежат. Ужасно я себя почувствовал в ту минуту. Знаете, когда волна накрывает с головой и понимаешь, что уже всё, больше не выплывешь? Я в детстве тонул, так что хорошо помню это чувство, когда всё, конец. Стоп-машина.

Тогда, в детстве, меня спас дельфин. Удивительно, но когда я вырос, то почему-то забыл об этом. А вспомнил только сейчас, снова оказавшись у роковой черты. Совершенно, можно сказать, случайно. Хотя случайны ли случайности, или в них мелькает усмешка Бога? Не знаю.

Так или иначе, я оставил грустные мысли. Не стал закатывать безобразную сцену продавщице говна. Не стал возвращаться к кустам, чтобы убедиться, что сказочный портал действительно закрылся. Не стал сочинять отговорок для жены, которая бы точно спросила, почему я лошадиные яблоки принёс вместо «Обеденного» или, на худой конец, «Бородинского». Всё это было уже ни к чему.

Внутри меня медленно и властно шумел океан. Он не появился там минуту назад, нет. Он был всегда. Здесь. Однажды я позволил себе забыть о береге, усыпанном галькой, и о этих светло-зелёных волнах с белыми барашками. Наверное, потому что взрослые решили, будто я фантазирую и приказали забыть.

Но теперь я вспомнил.

Сначала появился ветер. Солёный вестник перемены погоды принёс крики чаек, гудки пароходов и смех вышедших в море рыбаков. И пока я заново учился дышать, воды океана расступились, и из них вышел мой старый знакомый дельфин.

Ему не надо было ничего объяснять. Он всё видел и всё понимал. Я просто сказал ему:

— Давай обоссым эту будку с говном?

Проклятие! Друзья опять скажут, что я эпатирую вместо того, чтобы рассказать вам интересную историю, но неужели кто-то из вас поступил бы иначе?

Конечно же, дельфин выполнил мою просьбу и знатно оросил это архитектурное убожество. А когда из окошка высунулась голова разъярённой продавщицы, мой друг выписал ей хвостом такого знатного леща, что вставная челюсть вылетела изо рта женщины и весело запрыгала по тротуару. Потом мы выломали дверь в эту будочку и, конечно же, обнаружили на полу целые паллеты настоящего, ароматного хлеба.

Мы принялись жрать булочки с маком, и делали это с жадностью, будто никогда не пробовали ничего вкуснее. И отчасти так и было, потому что у булочек оказался незнакомый, кружащий голову вкус победы. Затем мы разделили круассан, который пах свободой и приключениями. В эту же секунду на разборку приехали местные бандиты.

Вы, конечно, знаете про чеховское ружьё и уже догадались, что это были те самые «кузены», которые расстреляли депутата. Я накормил их конскими яблоками, свежими и ароматными. И это, согласитесь, было довольно любезно. Ведь я купил угощение за свои деньги и подарил его от чистого сердца. Мобильные телефоны, оружие и ключи от автомобиля я забрал, поскольку братья больше не собирались ни кататься, ни звонить, ни стрелять. А я вот, знаете ли, вдруг собрался.

Нам не нужен был никакой портал в волшебную страну, мы и так жили в краю чудес. Сначала я и мой друг дельфин катались по радуге на нашем новеньком X5, затем играли в салочки на облаках. Набегавшись, поймали гигантскую тлю на Древе познания, и я слизывал её горьковатый нектар прямо с зелёного пузатого бочка. Какое-то время спустя мы решили научиться ходить по воде и случайно утопили в океане автомобиль. Что было очень неприятно, поскольку дома всё ещё ждали меня с хлебом. К тому же, мы забыли выгрузить из багажника бывших хозяев жизни.

Ну, не беда. Я поехал домой на троллейбусе, прижимая к груди огромный пакет с «Обеденным», «Альпийским» с семечками и травами, пампушками с чесноком и ещё тёплым маковым рулетом. И троллейбус гнал очень быстро, перепрыгивая стоящие в пробках автомобильчики и сбивая из лазеров хищных роботов-птеродактилей. Поэтому я даже не опоздал.

Как раз к борщу и приехал!

________________________

Автор: Денис Скорбилин

Сентябрь 2015

 

P.S. Понравился рассказ? Подогрей автора звонкой монетой, чтобы он купил сладкого хлебушка!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Один счастливый осколок

Один счастливый осколок


МИНЯ ЗАВУТ РАЗРУШИТИЛЬ. Я ЛЮБЛЮ ВСЬО ЛАМАТЬ! ХА-ХА-ХА! Что-то не так. САМАЛЬОТ ХОЧИТ МИНЯ УБИТЬ?! Я СИЛЬНЫЙ И ЛОФКИЙ. Я ЕВО СХВАЧУ! Что-то не так. Что-то совсем не так. САМАЛЬОТ, ТЫ ПАПАЛСЯ! ОЙ. О нет. Нет-нет-нет! Что мы делаем… ОЙ-ОЙ-ОЙ!

Падение. Сильный удар, затем ещё один, слабее, потом ещё. Грохот, хруст, треск — и внезапная тишина. Как обычно после разъединения, Мусорщик сначала ощутил пустоту внутри себя и только потом вспомнил, кто он такой. Секунду назад Мусорщик был частью огромного робота Разрушителя — двадцатиметровой и невероятно тупой машины убийства. А теперь он снова заурядный трансформер-десептикон, который из человекоподобного робота с ковшом-хвостом может превратиться в экскаватор и… ну… выкопать яму, например.

Разум Мусорщика, вырвавшийся из безмятежного небытия, с неохотой вернулся в собственное механическое тело. Датчики трубили о повреждённой броне, зрительные сенсоры бесстрастно созерцали обломки сосен. Должно быть, Разрушитель погнался за кем-то и свалился в гигантский овраг, где развалился на части. Кажется, это был самолёт? Жаль, но подробностей существования в Разрушителе Мусорщик не запоминал и в лучшие из дней.

Десептикон осторожно поднялся на ноги. На свои ноги — ощущение самости приходилось вспоминать всякий раз после возвращения. Земля, покрытая толстым многолетним ковром из опавшей хвои, мягко пружинила под стальными ножищами. Сочно хрустели молодые деревца, которым не повезло оказаться на пути. Мусорщик стоял на дне оврага, куда скатилось их тупое порождение. Их — остальные пять трансформеров-конструктиконов валялись рядом, застряв в густом частоколе сосен. Сверху они, должно быть, походили на осколки огромной жёлтой чашки, которая вывернулась из неловкой руки. Сверху — где там этот проклятый самолёт?

Бригадир конструктиконов Скрепок лежал без сознания на раскрошившемся под его весом валуне. Роботу-бетономешалке Смесителю обломок сосны пробил плечную броню, повредив сервомоторы. Из раны сыпались искры и тянуло горелой проводкой. Хвалёное качество Уралвагонозавода, ехидно подумал Мусорщик, не лазер, дерево не выдерживает! Помогать раненным товарищам он не спешил. Вместо этого робот посмотрел вверх, где по голубому небу плыли редкие облака, перистые и почти прозрачные. Щедрый подарок короткого амурского лета — вражескому самолёту негде спрятаться. Неужели он действительно улетел? Если так, им крупно повезло. Накрыть с воздуха бригаду покалеченных идиотов было проще простого.

— Товарищи, капиталистический прихвостень улетел? — Через поваленные деревья к ним пробирался плюгавый человечек в кожаной куртке и форменной фуражке. Убедившись, что бой действительно окончен, генерал-комиссар инженерных войск НКВД Шумейко приосанился, как будто даже прибавив в росте, и втянул животик. Его голос, секунду назад заискивающий и надтреснутый, зазвучал командирским набатом.

— Бригадир ударной комсомольской бригады имени двадцатипятилетия правления бога-императора Сталина, десептикон Скребок, доложите о работоспособности отряда!
— Бульк, — уверенно ответил лежащий на расколовшемся валуне робот. На его голове красовалась солидная вмятина. — Ычпоктя!
— Как пайку жрать, так вы мастера, — разозлился комиссар. — Да у меня зэки лучше работают, чем ваша шарашкина контора! Как теперь план сдадим?!
Мусорщик тоскливо посмотрел на небо, синеющее сквозь стволы гигантских деревьев. Хотя он возвышался над землёй на добрых семь метров, даже самая маленькая сосна на краю опушки была втрое выше, и это не давало десептикону покоя. Если бы строение тела Мусорщика позволяло втянуть голову в плечи, он бы обязательно её втянул.

— А ты, с ковшом в заднице, как там тебя, Мусорщик? Какого чёрта вчера в деревне колодцы копал? Я что, сру энергоном, чтобы его на лапотников тратить? Пусть хоть перемрут все! Заканчивайте саботаж на объекте, понятно?!

Небо по-прежнему было чистым, словно зеркало. Лишь над головой Мусорщика лениво кружил сапсан, высматривая неосторожную пичужку. Каким видит его эта птица? Две руки, две ноги, похож на человека, только большой и с металлическим корпусом грязно-зелёного цвета. И ещё фиолетовые ноги. Интересно, птицы различают цвета? В любом случае, растущий из спины ковш-хвост заметит даже слепой. И сделает выводы: Мусорщик не человек. Он робот-трансформер, прилетевший с другой планеты и вступивший в КПСС. Чужак.

***
Рабочий день начался с построения. Конструктиконов, выполнявших самые тяжёлые работы и заодно охранявших стройку от автоботов и кибертроцкистов, построили в линию. Комиссар Шумейко прошелся вдоль строя и, поздравив с началом рабочего дня, зачитал телеграмму из Москвы от самого Секретаря Партии Мегатрона:

— Товарищи десептиконы! Окончательная победа над буржуазным миром и фашиствующими приспешниками автоботов близка! Крепите трудовую дисциплину, будьте беспощадны к уклонистам и троцкистам, разоблачайте шпионов! Даёшь пятилетку за три года! Ура!

Десептиконы трижды прокричали «ура» и «служу Советскому союзу», после чего принялись за работу. Мусорщик трансформировался в экскаватор и засыпал в кузов Большегруза щебень. Ему нравился этот скромный робот-грузовик, повелитель дорог и король логистики. К сожалению, мысли тихони Большегруза вечно витали где-то в районе передовой. Маленький, но отважный грузовичок рвался стать солдатом на полях сражений и стеснялся своих, действительно впечатляющих строительных достижений. С Мусорщиком, не жалующим военную муштру, он старался не общаться. Но хотя бы не подшучивал, в отличие от остальных.

Когда кузов Большегруза наполнялся щебнем до краёв, тот отвозил камень к железнодорожной насыпи, где выгружал на строящиеся пути. И пока грузовик возвращался за новой порцией, остальные конструктиконы разравнивали балластную подушку. А в барабане бетономешалки грубияна Смесителя уже пропитывались креозотом сосновые шпалы. Этот конструктикон прекрасно справлялся не только с ролью автоклава, но и заменял сушильную камеру, так что на выходе получался готовый к укладке продукт. А вот рельсы конструктиконам не доверяли — для укладки из Ленинграда приехал сам министр транспортных путей и сообщений Астропоезд. Может оно и к лучшему: если они не уложатся в план, можно будет перевести стрелки на заезжую шишку.

Работа спорилась так, что согнанные из лагерей зэки едва поспевали заворачивать глухари, скрепляющие рельсы со шпалами. Люди выбивались из сил и падали, но комиссары пинками поднимали их с земли, грозя карами, которые ниспошлёт бог-император Сталин. Мусорщик жалел этих бедолаг. Он быстро понял, что многие попали в исправительно-трудовые лагеря ни за что, и видел, что их гнобили почём зря. Если бы не десептиконы и их технологии, здесь на каждом километре строящейся дороги стояло бы по кладбищу. Поэтому, когда Шумейко не было на объекте, Мусорщик охотно подвозил зэков и помогал с работой. За что и получил от авторитетов уважительную кличку Ковш. Остальных десептиконов, которых человеческие страдания забавляли, заключенные прозвали «ржавьём» и относились так же, как и к обычным вертухаям. То есть с показным презрением и тщательно скрываемой ненавистью.

После того как солнце встало высоко над головой, пинки и угрозы комиссаров помогать перестали. Только тогда Шумейко объявил обеденный перерыв. Людям привезли баланду странного цвета и запаха, а роботам перепал скудный салат из кубиков энергона, сделанных на ближайшей ТЭЦ. Уставшие заключённые ели, украдкой посматривая на небо. И хотя погода была ясной и солнечной, в человеческих глазах уже стоял страх надвигающейся зимы. Зимы, которая наверняка станет последней для многих. Кто-то надсадно кашлял, кто-то пел жалобную арестантскую песню. Но большинство молчали, угрюмо пережёвывая пайку.

Так строился БАМ — Байкало-Амурская магистраль, прорезающая безграничные земли Советского союза. Тысячи километров тайги, где нога человека если и ступала, то крайне осторожно, и только если рука при этом сжимала ружьё.

***
Вечером был урок политинформации, потому что запчасти для Скребка не привезли, а конструктиконы превращались в Разрушителя только вшестером. Ну а какая без Разрушителя строевая подготовка? Поэтому их собрали в ангаре с огромным телевизором, вокруг которого роботы расселись, словно большая человеческая семья.

Когда-то Мусорщик действительно пытался полюбить остальных конструктиконов, насколько робот вообще может любить других роботов. Старался быть полезным в бою, помогал на стройке. Но что-то всё время шло не так, и чем больше он прилагал усилий, тем сильнее отдалялся от товарищей. Возможно, в этом и был секрет: другие десептиконы не питали друг к другу особой привязанности и никому не доверяли. Особенно тем, кто набивался в друзья. Долгие годы внутри маленького экскаватора бурлил океан надежд и завывала буря разочарований. Потом океан выкипел, буря улеглась, и в душе Мусорщика стало тихо и пусто. Он молча тянул лямку военного строительства и ни с кем из сородичей не сближался.

И всё-таки, их было шесть. Шесть роботов, связанных общей судьбой. Всё ещё барахлящий Скребок. Угрюмый зелёно-синий Костолом, трансформирующийся в огромный бульдозер. Отремонтированный Смеситель, на фиолетовом торсе которого красовалась ярко-оранжевая заплата: запчасти Уралвагонозавода редко попадали в цвет. Мечтательный трудяга Большегруз. И, конечно, непризнанный гений Крюк, который был настолько высокого мнения о себе, что уселся прямо в центре, грубо подвинув раненого командира.

— Бы-ка! Туко-ча! — не то возмутился, не то скомандовал Скребок.

Крюк покосился на контуженного и сделал вид, что занят изучением своего автокрана. Ну, если ты такой умный, мстительно подумал Мусорщик, почему же наш Разрушитель такой тупой? Ты же трансформируешься в его голову, ты, заносчивая консервная банка! Но вслух Мусорщик ничего не сказал. Незачем было. Уже незачем.

Генерал-комиссар Шумейко изволил опаздывать с ужина, поэтому десептиконы включили программу «Время» без него. На экране проступила знаменитая серая заставка: название передачи, опутанное паутиной, что символизировало совершенство советских телекоммуникаций. Заиграла знакомая фортепианная мелодия, которая медленно перешла в гимн десептиконов «Инструменты разрушения». На экране появился ведущий Митя Звездунов, типичный пионер с красным галстуком, выбритыми висками и зелёными волосами, тщательно уложенными в «пилотку». Блеснув пирсингом в свете софитов, Митя поприветствовал телезрителей:

— Здравствуйте, товарищи! В эфире программа «Время».

Первый сюжет был не очень интересный. В Краснодарском крае вывели новую породу коров, которые вместо молока доились чифирём. Диктор пообещал, что скоро животных привезут в исправительно-трудовые колонии, чем поднимут качество трудовой дисциплины и удвоят производительность труда. Хотя Мусорщик и прилетел с другой планеты, даже ему было ясно, что никаких коров никуда не повезут, а вот план на следующую пятилетку задерут до небес.

Зато второй сюжет оказался про них. На дисплее показали кинохронику: вражеский истребитель прочертил небо над тайгой и выпустил несколько ракет. После чего изящно увернулся от лазерных лучей и совсем уже собрался улетать, как над деревьями восстала громада Разрушителя. Гигантский робот неуклюже взмахнул рукой, но получил порцию ракет в бок и промахнулся. Затем побежал за улетающим наглецом и… бум. Мусорщику стало стыдно за очередной прокол их сильного, но абсолютно бесполезного союза. Другие конструктиконы тоже заёрзали, стараясь не смотреть при этом друг на друга. И только Митя Звездунов не унывал:
— Вот так, не жалея живота своего, ударная строительная бригада конструктиконов прогнала капиталистического наймита. Наши передовики социалистического труда себя в обиду не дадут! А сейчас — музыкальная пауза!

По экрану закружились балерины, переодетые в автоботов и десептиконов. Играл «Полёт Валькирии», десептиконы уверенно гнали со сцены американских приспешников, посмевших атаковать мавзолей Владимира Предтечи. В одной из балерин Мусорщик с удивлением узнал моложавого полковника Брежнева, к которому, по слухам, обращались за советами даже мудрый Мегатрон и бог-император Сталин. Полковник Брежнев оказался прекрасным танцором и, мужественно поджимая губы, выполнял пируэты с серпом в мускулистой руке. В кульминации он подскочил к картонному початку кукурузы и срезал его под корень. Зал взорвался овациями. Музыкальная пауза закончилась, камера снова вернулась в студию.

— В заключение, рубрика «Их нравы». В США продолжаются бунты молодёжных банд тунеядцев и бездельников. Эти молодые люди, так называемые «хиппи», злоупотребляют наркотическими веществами и предаются беспорядочным половым связям. На экране показался знаменитый автобот Шершень в окружении группы грязных и плохо одетых молодых людей. С приятным жужжанием трансформер превратился в гигантский кальян, к которому немедленно бросились подростки. Всё заволокло дымом, и камера переключилась на телестудию.

Ведущий тепло попрощался с телезрителями, и Мусорщик выключил телевизор. Стало слышно, как во дворе пьяный Шумейко стреляет из пистолета по звёздам и горланит песню про Бухарест и море дружеских улыбок. Тоска по неведомому, разлитая в голосе комиссара НКВД, недвусмысленно намекала, что политинформации сегодня не будет и можно расходиться.

***

Следующий день принёс новые хлопоты и новые тревоги. Всё начиналось как обычно: похмельный Шумейко просипел что-то о трудовой дисциплине и кодексе строителя коммунизма, после чего вохра повела зэков к насыпи работать. Настроение у всех было подавленным, словно перед грозой, когда сам воздух давит обещанием чего-то большого и страшного. Так оно и случилось.

Когда солнце приблизилось к зениту, из чащи донёсся треск ломающихся сосен. Что-то огромное и сильное приближалось к стройке, безжалостно сокрушая упирающуюся природу. Неужели робот, подумал Мусорщик, неужели автоботы рискнули напасть на них снова? Что и говорить, время выбрано удачно: на площадке было лишь пятеро конструктиконов, неспособных без раненого Скребка составить Разрушителя. Роботы переглянулись и достали бластеры.

Снова треск, ещё одна сосна накренилась вбок. До Мусорщика долетел отзвук, похожий на рычание дикого зверя. Десептикон заметил, что зэки вместе с ВОХРовцами медленно пятятся от леса к грузовикам. А Шумейко не только этому не препятствует, но и, напротив, сам запрыгнул на подножку ближайшего «ЗИЛа».

Наконец, между стволами деревьев показалось бурое пятно шерсти. Громоподобный рёв потряс тайгу. Медленно и неотвратимо на них наступал хозяин этих мест — модифицированный троцкистами медведь-мутант. Огромная тварь весом в несколько тонн. Добрых шести метров в холке, подвижная и невероятно злая.

Роботы открыли шквальный огонь, но лазеры не смогли пробить шерсть с зеркальным нанопокрытием. Неожиданно резво медведь прыгнул вперёд, оказался возле Смесителя и одним ударом смял трансформера. Большегруз бросился на помощь товарищу, но тут же отправился в непродолжительный полёт, неловко подставившись под удар. Оставшиеся конструктиконы бросились бежать, отстреливаясь на бегу. Шумейко возмущённо заорал и пальнул из табельного пистолета в спину дезертирам. Никто не обернулся и не сбавил скорость, поэтому комиссар гаркнул на водителя, и тот немедленно утопил педаль газа. Автомобиль понёсся вперёд, не дожидаясь, пока в него запрыгнут заключённые: генерал-комиссар спасал свою драгоценную жизнь.

На счастье брошенных зэков, чудовище не отвлекалось на мелочёвку. Медведь поднялся на дыбы и бросился вдогонку за убегающими роботами. Первыми сдали нервы у Костолома. Он обратился в ужасный грохочущий бульдозер, развернулся и помчался на медведя. Бурая гора мышц и зеленоватая громада стали столкнулись и разлетелись по сторонам. Самонадеянный Крюк торжествующе завопил и бросился добивать медведя, но тот поднялся вновь и, сверкнув вмонтированным в глазницу лазером, поразил десептикона. После чего потрусил к единственному оставшемуся на ногах Мусорщику. Тот посмотрел на неподвижного Костолома и, превратившись в экскаватор, помчался прочь от хищника. Медведь тоже ускорился. Тяжело дыша и переваливаясь с боку на бок, чудовище умудрялось не отставать от гусеничного транспорта.

Пасть медведя раскрылась, и оттуда зазвучал человеческий голос. Звонкий и слегка завывающий мужской тенор разлился над амурскими лесами.

— После долгого упущения времени вами взяты сразу слишком высокие темпы индустриализации и коллективизации!

Неприятный голос странным образом убаюкивал и сбивал с толку. Мусорщик почувствовал, что теряет скорость.

— Вместо гибкого руководства, считающегося с самой хозяйственной материей, открылся период нещадной гонки с закрытыми глазами. Ажиотаж темпов не мог не привести к кризису!

Складно брешет, подумал Мусорщик. Они там в Москве совсем с ума посходили с этими пятилетками и их досрочным выполнением. А этот… Тут он осознал, что монстр уже совсем рядом, и из последних сил поддал газу. Впереди внезапно появилось дерево, и Мусорщик, сам не понимая, что и зачем делает, трансформировался в робота и прыгнул вверх. Уже в полёте он понял, что это не обычное растение, а железная конструкция, слегка напоминающая тополь. Столкнувшись с необъятным металлическим стволом, десептикон вцепился в него руками и ногами и быстро пополз вверх. Снизу донёсся страшный удар, и ужасный рёв сотряс лес.

— Разочарование партии в нынешнем руководстве неизбежно ведёт к оживлению оппозиции, как левой, так и правой!

Да пошёл ты, зло подумал Мусорщик и подтянулся ещё выше. Тварь кружила внизу, но карабкаться по стволу боялась. Странно, медведи же лазают по деревьям, разве нет? Робот посмотрел вверх, на верхушку, но там светил ослепительно-яркий фонарь и температурные датчики предупреждали об аномально высокой температуре. Иди знай, может там ракетная батарея или огнемёт, подумал Мусорщик, а мне и посерёдке неплохо.

Конструктикон посмотрел на кружащего внизу медведя. Теперь тварь уже не казалась неуязвимой: зеркальная шерсть выгорела от попаданий бластерных зарядов, бок чудовища смят от столкновения с бульдозером, из пасти сочится кровь. Медведь задрал голову в поисках Мусорщика, висящего в каких-то пяти метрах, но почему-то не увидел его.

Из дупла железного тополя показалась любопытная беличья мордочка. Рыжий зверёк выскочил из убежища и метнул вниз орех. Тот звонко отскочил от металлической каски, защищающей медвежий мозг. Следом полетел ещё один орешек. И ещё. Медведь, уже почти совсем переставший ходить, вдруг улёгся под деревом и положил голову на израненные лапы. Никакой он не хозяин тайги, понял Мусорщик. Этот модифицированный безумными троцкистами монстр такой же чужак для леса, как и сами трансформеры. Словно услышав его мысли, бер задрал голову к небу и тихо зарычал. В каску врезался ещё один орех.

И тогда Мусорщик решился. Навигационный компьютер обсчитал оптимальную траекторию, и робот прыгнул вниз, в полёте трансформируясь в экскаватор. Всей своей массой он обрушился на мутанта, сминая каску и проламывая череп. Кровь брызнула во все стороны, по гигантской туше прокатились последние судороги. Наступила тишина.

Бьющая из размозжённой головы кровь не оседала на земле, а висела в воздухе, превращаясь в портрет мужчины с остроконечной бородкой, хитрым прищуром и пенсне. Рот мужчины открывался и закрывался. Мусорщик попробовал читать по губам, но быстро понял, что Троцкий попросту смеётся над ним. Потом наваждение исчезло, и кровь пролилась на землю красным дождём.

Робот обернулся к таинственному дереву, спасшему его от неминуемой смерти, но тополя к тому времени и след простыл. Десептикон стоял на лесной прогалине, на перекрёстке двух дорог. Белочка, что характерно, тоже куда-то запропастилась.

***
Медленно, с отставанием графика, БАМ прирастал новыми километрами. Извиваясь и забираясь заметно южнее Транссибирской магистрали, подальше от любопытных китайских глаз, железная дорога ползла к далёкой Советской гавани. Впереди были ещё тысячи километров, но когда-нибудь поезда всё-таки помчатся к водам Тихого океана. Из Москвы, долгими извилистыми тропами Транссиба до Тайшета, а оттуда по БАМ в Советскую гавань, поедут сотни ракет с ядерными боеголовками. И тогда-то коммунизм победит: советский мирный атом обрушит пролетарский гнев на Йеллоустонский национальный парк, где дремлет гигантский супервулкан, а у подножия покоится родовой корабль автоботов. Взорвать проклятую гору, освободить океаны кипящей магмы — и США вместе с проклятыми автоботами канут в пылающее небытие. А на руинах старого мира расцветёт новый, прекрасный и справедливый. По крайней мере, именно так рассказывал Шумейко на политзанятиях.

Планета Кибертрон, родной дом всех трансформеров, ждала где-то там в чёрной пустоте космоса. Пустая и безжизненная. Кладбище, которое десептиконы и автоботы покинули, когда междоусобная война уничтожила их дом. Когда-нибудь, когда на Земле наступит окончательный коммунизм, они добудут достаточно энергии, чтобы оживить Кибертрон. Восстановят и наполнят энергией прекрасные гигантские города, где каждый дом связан миллионами незримых информационных нитей с остальной планетой. Тогда Кибертрон засияет ярче любой звезды. И всё будет как раньше, если, конечно, они вспомнят, как было раньше и почему их золотой век обернулся эпохой разлада и разрушения.

Память роботов была настолько совершенной, что Мусорщик в принципе не умел забывать, но хранящиеся в железной голове данные становились всё менее значимыми. И если раньше сияющий Кибертрон с его летающими солнечными фермами, скоростными транспортными платформами и светящимися ярче кремлёвских звёзд небоскрёбами снился ему по ночам, то сейчас… Сейчас Мусорщик обходился без сновидений.

***
После встречи с косолапым троцкистом комиссар Шумейко запил всерьёз, без перерывов на труд и партийную работу. Видимо, от пережитого чекист окончательно сгорел на работе, с головой уйдя в мифический Бухарест, где цветут яблони на реке Прут, шумит южная листва и ласково поют скрипки. Среди уходящих в небо карандашей сосен песня Марка Бернеса, которую Шумейко однажды услышал в «Новогоднем огоньке» и почему-то крепко запомнил, звучала особенно тоскливо. По ночам сухие пистолетные выстрелы по звёздам заменяли комиссару точки. И всё чаще — многоточия.

Долго так продолжаться не могло. Однажды к десептикону подошли двое хмурых ВОХРовцев в компании с авторитетным заключённым Индейцем, осуждённым по доносу профессором антропологии. Этот интеллигентный человек, посвятивший жизнь изучению первобытных обществ, серьёзно относился к выбранной науке и до Великой Октябрьской успел поездить по укромным уголкам планеты. Большая теоретическая база не подвела: ещё на этапе Индеец украл заточку и зарезал четырёх блатных, издевавшихся над «политическими».

— Здорово, Ковш, — начал Индеец. Ты правильный робот, вникаешь в наши дела. Помоги ещё раз, всем легче станет.
— Что такое?
— Нашему певцу в погонах пора мозги прочистить, пока он и нас, и их, — арестант кивнул на понурых охранников, — не пострелял. Если его просто придушить, из Москвы нового на расправу пришлют. А на хрена это надо, если и так план горит? Пойдём по саботажу на «вышак» стройными рядами. И мы, и вертухаи, — он снова кивнул на угрюмых спутников, — и вы, — он кивнул на Мусорщика.
— Товарищ десептикон, — подал голос охранник, — дорога плохая, грузовик застрянет. А на экскаваторе доползём. Товарищ Шумейко с утра обосрамшись, так мы его аккуратно в ковш положим, а на обратном пути на речку заедем, помоемся. Войдите в положение, погубит он всех. Вчера хотел половину личного состава расстрелять, чтобы спирта подольше хватило, да мы пистолет спрятали…
— Куда вы хотите его везти?
— К Шаману. Дорогу покажем, поехали!

***
Ехали долго, еле заметной дорожкой, по обе стороны которой сплошной стеной стоял сосновый бор. Дорога была заброшена, и природа постепенно брала своё. Мусорщик то и дело сминал траками молодые сосенки, а уж кусты лабазника, вымахавшие на полметра в высоту, росли прямо посреди пути. И, как оказалось, таили в себе опасность: то и дело из кустов вылетали гигантские комары-убийцы, чующие тепло человеческих тел. По счастью, пассажиры Мусорщика отлично стреляли из охотничьих ружей, так что насекомые превращались в фарш ещё на подлёте.

Старые сосны неодобрительно глядели вниз с высоты прожитых лет и почти полностью скрывали за собой солнце. Лишь самые верхушки деревьев золотились в летних лучах, оставляя дорогу в сыром полумраке.

Наконец, их экспедиция прорвалась на небольшую поляну, в центре которой росло знакомое Мусорщику железное дерево. Всё здесь было залито солнцем, и даже оптические сенсоры трансформера на секунду ослепли, поэтому он не сразу заметил небольшой домик, стоящий возле корней. Возле дома горел костёр, на котором стоял котелок, а рядом сидели на корточках двое мужчин.

Увидев подъехавшую делегацию, один из них, рыжий мужичок с хитрым лицом, в котором нет-нет, да и мелькало что-то беличье, вскочил и засуетился. Помог ВОХРовцам вылезти из кабины, после чего выгрузил из ковша спящего Шумейко. Второй мужчина, с типичным русским лицом и светлыми волосами, решительно непохожий ни на какого мага или волшебника, сидел возле костра и лениво помешивал ложкой варево.

— Мир твоему дому, Шаман, — поприветствовал его Индеец. Мусорщик, уже не первый год работающий с зэками, сразу определил, что Шаман сидел, и долго.
— Присаживайся, Индеец, — мужчина жестом подозвал к себе авторитетного зэка, — вот и чифирь как раз заварился, с чабрецом. Для лагерной дыхалки самое то! Ковш, — Шаман посмотрел на десептикона, — спасибо за услугу. Без тебя бы они сюда не добрались.

Мужчины обстоятельно обсудили лагерные дела, после чего Индеец передал старому знакомому послания из лагеря, и ещё что-то обсудил с ним на пониженных тонах. Мусорщик в этот момент тактично снизил чувствительность микрофонов, чтобы не лезть не в свои дела. Скучая, робот бесцельно глазел по сторонам. Если не считать уже почти привычного железного тополя, интересного на поляне оставалось немного. Разве что забавно было наблюдать, как вохра держалась подальше от костра, тихонько потягивая самогон. Стоило доехать до места, как между людьми из разных социальных групп воцарилась невидимая, но крепкая, как бетон, стена отчуждения. Точно как между нами и автоботами, невпопад подумал Мусорщик. А то и прямо как в нашей бригаде…

— Ладно, давай сюда этого синяка конторского, будем ему мозги на место ставить.

Шаман навис над Шумейко, который до сих пор не проснулся и только беспокойно ворочался во сне, будто чувствовал, что сейчас случится что-то недоброе. Некоторое время этот странный человек, настолько нездешний, что Мусорщик заподозрил в нём чуть ли не заграничного шпиона, молча смотрел на пьяницу. Затем громко хлопнул в ладоши. Свет на поляне потускнел, словно солнце зашло за облако. Шумейко тут же открыл глаза и сел. Несколько секунд мужчины смотрели друг на друга, затем чекист гаденько улыбнулся и погрозил пальцем Шаману. После чего с вызовом затянул любимую песню:

— У друзей не бывал я в Бухаресте!
Но душой мы всегда и всюду вместе!

— Ясно. До Бухареста добухался, значит, душа страдающая. Не боись, поправим тебя, чёрт легавый.

Шаман властно поднял руки, и распоясавшийся певец замолчал. И молчал всё время, пока его собеседник шевелил губами и морщил лоб, будто вспоминая что-то. Наконец, лицо Шамана разгладилось:

— Вот тебе новая песня, забирай.

Шумейко вытаращился на него, силясь сказать что-то. Затем глубоко и словно бы против воли вдохнул, и над лесом разнеслось:

— Если с другом вышел путь, если с другом вышел путь, —
веселей дорога!
Без друзей меня чуть-чуть, без друзей меня чуть-чуть,
а с друзьями много!

Солнце снова засияло в полную силу, защебетали птицы, и даже витавшие над поляной сивушные нотки стихли, уступив душистому запаху цветущего тимьяна. Шумейко улыбался. Не обычной гаденькой улыбкой, а широко, во весь щербатый рот. Он был счастлив, и его счастье передалось и ВОХРовцам, и Мусорщику, и даже настороженному Индейцу. Всё теперь будет хорошо. Всё.

— Не стоит благодарности, — кивнул им Шаман, — Вы привели Ковша, я сделал вам доброго начальника. Сочлись.

Не успел Мусорщик удивиться этим словам, как Шаман повернулся к нему:

— Давно за тобой наблюдаю. И не потому, что ты больше человек, чем эти фраера с погонами. Ты почему-то почувствовал притяжение. Почувствовал же?
— Ничего я не почувствовал! Наоборот, проблемы у нас с синхронизацией. Ну, то есть, робот большой такой, Разрушитель, он и раньше был тупой, а сейчас…
— Ваш Разрушитель — это вот они, — Шаман указал на пьющих самогон охранников и Шумейко. — Напьются, почувствуют единение, что-нибудь сломают. Лягут спать. Всё! Раньше тебе этого хватало, а теперь не хватает. Вот и весь секрет.
— И как всё вернуть назад? Ребята из бригады мне как семья…
— Не знаю, — задумчиво протянул Шаман, — но из мира духов ко мне малява пришла, чтобы я твоей проблемой заморочился. Видать, нужен ты кому-то, маленький несчастный осколок. Не дрейфь! В целом нет личности, в личности нет целого. Ты, можно сказать, только сейчас и начал жить на полную. Это я тебе как профессор кафедры религиоведения говорю. Тут в тайге дураки помирают быстро, зато у интеллигенции случаются козырные расклады, верно, Индеец? И ты, Ковш, тоже не дурак, жить будешь. Как именно — не знаю, не моё дело. Мне велели показать тебе троих, таких же, как и ты сам. Узнаешь их судьбу, может, и свою разгадаешь. Готов?
— Я разгадаю судьбу, и Разрушитель снова будет работать?
— Боюсь, эта чашка разбита навсегда, Ковш. Но как знать? Ты садись давай, а то ещё упадёшь на вашего дружелюбного комиссара, вот ведь трагедия случится.
— Хорошо-хорошо, давай, а как это будет происхо…

***
Вспышка. Удар. Мусорщик почувствовал, как вывалился из мира, и его потащило куда-то в сторону и вниз. Перед глазами проносились странные картинки: люди, роботы, животные, леса, поля. Всё это было слишком быстро даже для электронного сознания. Затем карусель остановилась, и робот увидел перед собой дивный новый мир.

***
Охотница на демонов Валла опустила тесак, отделив голову единорога от туши. Затем отсекла упругий радужный хвост и копыта. Королева варваров Сонечка подтянула к себе тушу и вспорола живот, чтобы извлечь розовые лоснящиеся кишки. Здесь, в волшебной стране Эквестрии, вместо мух над требухой кружились крохотные феечки, что было… мило?

Остальные бойцы не сидели без дела. Волшебник разжёг костёр, крестоносец Джоанна осенила мясо священным символом, чтобы вместе с мясом в едоков не проникла скверна. Колдун Назибо наполнил живот единорога пряными травами и щедро посыпал специями, отбивающими неприятный сладковатый привкус. Затем они насадили животное на вертел и поставили над костром.

Только монах Каразим не помогал товарищам. Он сидел на изумрудно-зелёной траве, свесив голову. Мы облажались, думал он. О, как же мы облажались.
Валла подошла к нему.
— Что случилось? Не держи в себе, говори.
Монаху не хотелось снова ссориться, но, боги свидетели, он так больше не мог.
— Валла, я повторю снова: что мы здесь делаем?
Эбеновые глаза Валлы оставались непрозрачными и холодными. Однако Каразим видел янтарную прожилку безумия в глубине зрачков и знал о том, какой опасной может быть эта девушка, если янтарь победит эбен.
— То, что и всегда. Убиваем демонов. Точка.
— Валла, единороги и плюшевые медвежата не похожи на адских тварей.
Охотница фыркнула.
— Демоны околдовали тебя, Каразим. Очнись, мы всё ещё на войне! И всегда будем, ибо враг силён и нет ему числа. Вспомни, как мы выживали в огненном аду Преисподней, как прикрывали друг друга. Как… как… Каразим, в бою я не всегда понимаю, где заканчивается моё «я» и начинаетесь все вы… ты. Понимаешь? Помнишь?

Монах вздохнул. Он всё понимал и всё помнил. И для него не было никого дороже этих обожжённых войной людей. Но вокруг простирались зелёные луга Эквестрии, а не истерзанные демонами окрестности горы Арарат. Бабочки и феи порхали над цветами, радуга не сходила с пронзительно-голубого неба, а местные зверушки были ласковы и дружелюбны. По крайней мере, пока их не начинали убивать.
— Нет, Валла, наша война закончилась. Мы убили владыку ужаса Диабло и отправили ангела смерти Малтаэля в небытие. Всё. Больше никого не осталось, только мы.

Валла насупилась. Остальные бойцы их маленького отряда растеряно переглядывались. Время слов стремительно уходило, уступая янтарю.
— Если ты устал, можешь уходить, Каразим, — голос охотницы на демонов, казалось, доносится со дна глубокого ледника. — Мы справимся без тебя.

Впервые в жизни Каразим не поверил соратнице. Это было совершенно новое чувство, обжигающее душу сильнее адского пламени. Он растерянно посмотрел на остальных. Они молчали и прятали лица. Если он повернётся к Валле спиной, они, в лучшем случае, останутся в стороне.

Огненные прожилки пожирали эбеновое дерево зрачков, а вместе с ним и остатки самоконтроля охотницы. Монах был силён и невероятно быстр, но шансов выстоять против пятерых у него не было. А убежать от идущей по следу охотницы на демонов невозможно: людей она загоняет так же хорошо, как и адских тварей.

Тёплый ветер ласкал изумрудную траву. Издалека доносилось пение волшебных цветов — где-то там сказочные звери, которым повезло уцелеть в сегодняшней бойне, водили хоровод и не думали о том, что ждёт их завтра. Впрочем, о завтра не думал и сам Каразим, глядящий в пылающие глаза Валлы.

***
Карусель миров вновь ускорилась, смешав миры и их обитателей. И снова остановилась.

***
Человеческое море штормило. Надсадно, во всю мощь лужёных глоток, надрывались рабочие метизного комбината. Важно дышали перегаром водители троллейбусного парка. Визгливо хохотали школьные учительницы, сбросившие ненадолго бремя чужих детей. Болтающемуся в волнах демонстрации Никифору стало дурно. Саныч, подлец, кинул с опохмелом и вместо обещанных ста грамм выдал полрюмки. Что, конечно, никакое не лечение, а одно сплошное издевательство. Во рту рабочего пересохло, но воды у Саныча тоже не было, вот же организатор хренов! Каждое резкое движение отзывалось болью в висках, свет резал глаза с безжалостностью военного хирурга. Такого похмелья у Никифора не было аж с Нового года. Но ведь на то и праздник, чтобы гулять!

Обычно Никифор любил такие собрания и даже здорово отличился на прошлом. Выпив сверх меры, он снял брюки и, оставшись в исподнем, размахивал предметом одежды в воздухе, словно диковинным флагом с заплатой на интересном месте. Вероятно, именно поэтому ответственный за их колонну Саныч сегодня поскупился на водку, пообещав опохмелить уже после праздничного концерта. Но дело, конечно, было не только в выпивке. Просто в такие минуты, когда на площади собирались все свои, Никифор чувствовал себя на месте, как хорошо вкрученный в дюбель шуруп. И это ощущение единения пьянило не хуже водки.

Море лиц качалось и гудело на разные голоса. В желудке Никифора тревожно ворочались с таким трудом съеденные на завтрак варёное яйцо и бутерброд. Голова звенела от каждого толчка. А с возвышавшейся посреди площади сцены надрывался очередной оратор:

— Слава рабочему человеку!
— Ура! — ликовали собранные со всего города бюджетники.
— Мудрая политика лидера нации приведет страну к успеху!
— Ура!
— Они там в заграницах своих рехнулись вконец!
— Ура!!! — с чувством грянула толпа, которой наступили на больную мозоль. Даже Никифор промычал что-то одобрительное.

Микрофон продолжал орать, но Никифор уже не слушал. И не только из-за приливов дурноты. Он вдруг почувствовал: что-то идёт не так. Не было единения. Мир обыкновенного рабочего метизного завода дал трещину ещё раньше, и теперь маленький человечек в большом океане соплеменников со страхом прислушивался к тому, как растёт у него внутри что-то новое, холодное и страшное.

Ну, водка, допустим, подешевела, непривычно трезво рассуждал он, но закусь-то в полтора раза вверх ушла. Минус выходит! Так что же теперь, натощак пить? Так какая же пьянка без еды! Без огурчика, без картошечки… Срам один! Свет в три раза вырос, грозятся отрезать за долги. А где деньги брать? Кризис, говорят. Иностранцы эти, пропади они пропадом. Но если кризис, то почему Саныч новую машину купил? Не отечественная, не китайская. Я крыло пнул, пока он не видел, — хороший металл оказался, вмятины почти не видно. Вещь! Что-то тут не так, ребята. Разобраться бы, почему у одних кризис, а у других машина новая.

Ушедший в размышления Никифор совершил роковую ошибку — пропустил начало концерта и не успел приготовиться к девятому валу. Из огромных, в человеческий рост, колонок рванулась на свободу гармонь. Дробно ударили бубен и струнные инструменты, гулко загремел барабан. Люди пришли в движение, особо впечатлительные даже начали танцевать. И когда чей-то локоть влетел Никифору в бок, бутерброд оскорблённо заворчал, после чего устремился ввысь, к спасительному выходу из тюрьмы желудка.

***
Карусель провернулась ещё раз.

***
Ник и Бриджит вошли в обитель разврата, держась за руки, словно молодые влюблённые. Маленький уединённый пансион в горах, только знакомые лица, абсолютная приватность. Неразговорчивый персонал и комнаты со множеством игрушек. Всё говорило о том, что это будет самая крутая свингерская вечеринка в истории. Они готовились к ней несколько месяцев, синхронизируя расписания и сочиняя алиби. Адвокаты и киноактёры, стоматологи и дизайнеры интерьеров приложили титанические усилия, чтобы оказаться здесь, в царстве полумрака и шёлковых простыней. И это было их время.

Ник посмотрел на свою Бриджит. Карамель кожи и мёд волос. Весенняя зелень глаз и жемчуг зубов. Чего греха таить, Ник безумно любил Бриджит. Но и разнообразие тоже любил. Как, впрочем, и она сама.

Люди двигались, словно в медленном танце. Мужчины и женщины превратились в единый организм, дрожащий от предвкушения и сокращающийся от ласк. Ник целовал Стефани, брюнетку с белоснежной кожей, пока её муж вовсю занимался Бриджит. Мельком глянув на жену, Ник невольно залюбовался тем, как большие с накачанными предплечьями руки Стива скользят по тонкому гибкому стану. А затем расстегнул блузку Стефани. Альпийские склоны грудей и пологий овраг яремной впадины — высокий взлёт и долгое затяжное падение.

Даже сердца обнажённых, утомлённых страстью людей бились в такт, словно гигантский арифмометр. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук.

И в этот момент сердце Ника потеряло мелодию.

Всё началось вполне невинно. Он лениво посматривал по сторонам, присматривая себе следующую партнёршу, и остановился взглядом на новой жене Тома. Ещё совсем девочка. Сколько ей, восемнадцать? Девятнадцать? Невероятно хорошенькая и свежая, как полночный ветер в горах. Том сыграл свадьбу всего месяц назад, поэтому мало кто успел узнать имя этой красавицы. Зато все стремились познакомиться в куда более интимном смысле. И только Ник совершенно не хотел её, хотя и не мог оторвать взгляд от светлых волос и загорелой кожи. Лимон и кофе с молоком. Утреннее небо в глазах, как у него самого. Девушка слегка напоминала Бриджит, когда Ник познакомился с ней в Сан-Фран. Если бы тогда они решились на ребёнка, сколько ему исполнилось бы сейчас? Столько же? На год-два моложе? Тогда это казалось невозможным, но теперь Ник понимал, что они бы справились. Затянули бы пояса, пересели на дешёвые машины, дольше выплачивали ипотеку. И сейчас было бы кого учить подавать мяч. Или было бы из-за кого седеть, глядя на часы в ночь выпускного бала. Но они не решились. Это чертовски страшно, знаете ли. Дети! Но ледяное дыхание вечности, которое Ник только что ощутил на себе, показалось ещё страшнее.

Вокруг ритмично двигались люди, сплетаясь в причудливых сочетаниях. Кто-то положил Нику на плечо руку и сказал что-то. Но Ник не слышал. Шум и смех звучали в каждом номере их маленького греховного гнёздышка. А Ник всё смотрел, и смотрел, и смотрел.

***
Карусель завертелась ещё раз и уже было остановилась на знакомой Мусорщику поляне, как вдруг барабан миров крутнулся вновь, и робот почувствовал, как кто-то несравненно более сильный и могущественный потащил его за собой. И всё, что оставалось, — отдаться этой грубой силе, как смиряется с морем лодка вдали от берега. Всё изменилось, даже течение времени стало совсем другим, осязаемым и живым.

***
Маленькая ручонка зависает над банкой с нехитрыми детскими сокровищами, затем извлекает большую жёлтую пуговицу. Это будет солнышко. Мама не разрешает брать коробку с иголками и нитками, поэтому солнышко пока посидит на клее. Но вечером мама обязательно пришьёт его к картонке самыми крепкими нитками. И если в целом мире только один папа знает, где продается такой прочный и толстый картон, то мама лучше всех умеет пришивать солнце к небу.

Детские пальчики хватают отрез синей ткани. Небо уже зарисовано синим фломастером, а вот внизу… Пусть это будет море. Ткань плохо приклеивается, но, в конце концов, море разливается по картонке. Вскоре на нём появляется остров, сделанный из спичечного коробка, а на нём вырастает пальма из засушенного в книжке листочка.

Наконец очередь доходит до осколка фарфорового блюдца из кукольного набора. Мама велела выбросить, но что-то в нём есть такое, что выбросить его ну никак нельзя. То ли сохранившийся изгиб, похожий на ковшик крохотного экскаватора, то ли полукруг ободка, который напоминает что-то ещё, что-то очень знакомое. Рука с осколком замирает в воздухе, взвешивая его судьбу на невидимых детских весах. Глупый маленький Мусорщик замирает и целую вечность со страхом вслушивается в тишину. И благословение приходит. Бывшее блюдце прикрепляется — клей и иголка такое не возьмут, но есть пластилин — рядом с солнышком.

Это будет облачко!

***
— Эй, братан, ты живой? — склонился над десептиконом Шаман.
— Тут я, — с трудом выговорил Мусорщик, — Спасибо тебе, Шаман.
— Нашёл себя?
— Не знаю, — Мусорщик внезапно понял, что почти ничего не помнит о случившемся, — но настроение хорошее.
— Вот и славно, — мужчина хлопнул в ладоши и… пропал. А вместе с ним исчез и его рыжий прислужник, и даже железный тополь постоял ещё немного и тоже растворился в воздухе. Мусорщик переглянулись с Индейцем и без лишних слов засобирались назад. Робот превратился в экскаватор, а зэк помог пьяненькой вохре залезть в кабину. Мотор завёлся, и они покатили.

Обратная дорога ничем интересным не запомнилась.

***
РАЗРУШИТИЛЬ ХОЧИТ ИГРАТЬ. ХАЧУ ЛАМАТЬ. ХАЧУ БАБАХ. Что я здесь делаю? Это же просто разбитая чашка. НАГА. У МИНЯ БАЛИТ НАГА! Не собрать, не склеить. ПАМАГИТЕ! ПАМАГИТЕ! ПАМА…

— Вашу ж мать, бездари безрукие, бракоделы чёртовы. Вы же прямо на пути попадали! — Шумейко махнул рукой и неожиданно для всех пошёл восвояси. — Ну вас к чёрту, товарищи, скучные вы. Не знаете, что такое крепкая комсомольская дружба!

Сознание медленно возвращалось к конструктиконам. В этот раз Разрушитель распался сам собою, чего раньше не случалось никогда. Роботы неуклюже поднимались с раздавленных железнодорожных путей. Они ничего не помнили, но догадывались, что проблема в ком-то из них. И без особой нужды старались друг на друга не смотреть, чтобы не выдать раньше времени собственных страхов и подозрений.

Рабочий день кончился. Тренировка, по всей видимости, тоже. Поэтому десептиконы просто пошли в казарму. Молча. Когда Мусорщик встречал боевых товарищей с больничного, который они провели в цехах Уралвагонозавода, наивный робот был полон надежд, что уж теперь-то всё наладится. Ведь он спас их, он доказал свою полезность, он получил орден, и о бригаде опять рассказали в вечерней телепередаче. Появилась надежда, что даже если они и завалят план, то выволочки не будет и всё спустят на тормозах. В общем, он прикрыл бригаду со всех сторон, но…

Но Большегруз ему завидовал, а Костолом боялся, что потерял авторитет сильнейшего из них. Скребок, должно быть, корил себя за то, что без него отряд крупно вляпался, а Крюк не мог простить Мусорщику, что тот видел его в минуту слабости. Что же до Смесителя, этот десептикон и раньше презирал всех, кроме себя, и отношения, ясное дело, не изменил.

Да и хрен с ними, со злостью подумал Мусорщик и отстал от товарищей. Робот понял, что именно он со всеми своими метаниями и разочарованиями виноват в проблемах Разрушителя. А остальные десептиконы, напротив, относятся друг к другу именно так, как и нужно. Но ради чего они терпят друг друга? Чтобы вернуться на Кибертрон? Некогда родная планета вспоминалась бестолковым мельтешением огней, заговорами и дрязгами. А вот мужики из барака просили вырыть новую выгребную яму, и это внезапно показалось ему важнее великого возвращения.

Шумейко, ранее строго следивший за расходом энергона, сменил пластинку и перестал ходить за роботами по пятам. Теперь стройка была ему до лампочки, а жизнь он коротал в пьянках и походах с друзьями — комиссарами, снабженцами, главным инженером и прочей строительной элитой. Вместе они охотились в лесу на медведя. Вместе закалялись и делали зарядку, напевая «что мне снег, что мне зной». Мусорщик немного завидовал этому весёлому братству чекистов: о, если бы конструктиконы были так же дружны! Но ничего не поделаешь, им выпала другая судьба.

Яму он вырыл в два счёта и уже собрался возвращаться, как столкнулся с Индейцем. Тот поблагодарил за заботу и спросил:
— Ковш, как дальше жить будешь?
— Строить будем. А что такое?
— Ну ты же видишь, стройка стала. От плана отстаём, Шумейко с вертухаями бухает — даром возили к Шаману, только хуже стало. Ну, добрый теперь, так это нас не спасает. Завалим план, и тут же комиссия приедет. Шумейко за шкирку, нас следом за ним, а вас… У ржавья есть НКВД?
— Есть, — если бы Мусорщик умел, обязательно бы поморщился или сплюнул, — говна везде хватает.
— Во-во, — сплюнул Индеец, — так думай, Ковш. Я решил рвать когти с надёжными кентами. К Шаману прибьёмся, он тоже из беглых и живёт же как-то. Хочешь, поехали с нами. Хочешь — сам что-то придумай.

И Мусорщик придумал. Вернее, позволил себе услышать то, что и так зрело в душе уже многие годы.

***
Через несколько дней, когда конструктиконов позвали вытаскивать министра Астропоезда из трясины, Мусорщик сначала отстал, а потом тихонько свернул в сторону, пробираясь едва заметными звериными тропами и заброшенными дорогами. Дело было даже не в грядущей инспекции или НКВД. Просто больше так было нельзя. Мусорщик чувствовал, что уже не может прятаться за прежние привязанности и притворяться, что всё ещё жив. Ему хотелось стать частью чего-то большего, и это большее тянулось к нему, звало его.

В условленном месте он подобрал Индейца с товарищами. Они залезли на крышу: кабина и ковш были полны энергона, который Мусорщик выгреб из кладовой. Когда десептиконы, истощённые гигантской тушей министра, попробуют его найти, у них не хватит энергии. А следующая поставка в лучшем случае через неделю — достаточно времени, чтобы навсегда пропасть с радаров.

Теперь, разорвав привычные связи, Мусорщик особенно остро ощущал взаимосвязь каждого дерева с остальным лесом, осознавал важность каждой бабочки и каждой птицы. Чем дальше он отъезжал от стройки — грубого шрама посреди вечного алтайского леса, — тем сильнее чувствовал мир вокруг. И тем легче становилось на душе.

Несколько раз в оптике Мусорщика мелькал беличий хвостик, а на радаре возникала огромная металлическая конструкция, похожая на дерево. И это лишний раз подсказывало маленькому счастливому осколку, что он на правильном пути и что всё теперь будет хорошо.

Он будет облачком.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

июнь-сентябрь 2015

P.S. Понравился рассказ? Переведи товарищу бессрочный займ, чтобы он наполнил аккумуляторы энергоном!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Мишка

Мишка между крестом и звездой

— Деточка, покажи на кукле, где тебя трогал дядя.

 Детский пальчик с обгрызенным ногтем упирается в живот. Затем опускается ниже, цепляясь за ткань. Ещё ниже. М-м-м.

— И ещё здесь.

Меня переворачивают, плюшевая голова свешивается вниз. Вытертый ламинат зала суда покачивается подо мной, пока колючий ноготь тычется куда-то пониже спины…

…Сон стекает с меня, как стекают капли дождя с крыльца, давшего хоть какое-то укрытие. Ничего особенного, просто ещё одна ночь среди забацанных парадных и обоссавшихся забулдыг. Мой новый прекрасный мир.

С трудом поднимаюсь и пинаю входную дверь. Заперто. Всё-таки придется ждать здесь, среди отвратительной сырости. Острая щепка царапает лапу, напоминая о прошлом, что опять пришло во сне.

А ведь работа в суде не худшее, что пришлось пережить в эти месяцы! Никак не выше третьего места в хит-параде омерзения, где гран-при удерживает выпотрошенный бомж, а серебро досталось бродячей собаке, чьи кишки я намотал на лапу. Но не волнуйтесь, это была очень плохая собачка.

Кто-то должен заплатить за всё это дерьмо. Кто-то достаточно тупой, чтобы похитить маленького хозяина, но достаточно сообразительный, чтобы избавиться от его любимой игрушки. Но я вернусь.

Дождь затыкается, и я снова ковыляю по улице, огибая лужи и грязь. Не так-то легко вычистить и высушить грёбаный плюш. А ведь мишка должен быть опрятным и чистым, иначе дети не полюбят Барни. Плохой Барни, скажут они. Барни грязнуля! Не хотим с тобой играть! Тогда я, конечно, отмудохаю их по полной программе.

Фонари разбиты, как и немногочисленные неоновые вывески, поэтому я все-таки умудряюсь вляпаться в какое-то говно и, надеюсь, это просто фигура речи. Не хочу, чтобы хозяин сначала учуял меня, и только потом увидел, понимаете? Бедный малыш заслужил спасения по высшему разряду. И он его получит, надо только добраться до залитой светом халупы в конце улицы.

Раньше, говорят, это был левацкий сквот, но теперь в гнилом двухэтажном домишке собрано каждой твари по паре. Нарколыги, алкашня, барыги, местные отморозки. Если бы всё это дерьмо издала Lego, набор бы называли «Засор канализации». И это самая глубокая крысиная нора, так что, тот, кого я ищу, наверняка прячется здесь.

Возле входа храпит упитанный мужичок со спущенными штанами. На дряблой заднице тату — четырёхлистный клевер. Наконец-то хорошая примета!

— Ой, а что это за ути-пусечка? — худые, в язвах, руки подхватывают меня. Притворяюсь обычной игрушкой, стараясь не смотреть на гнилую амфетаминную улыбку местной шмары.

— Ой, наш малыш грязненький! Фу, мишка, не хочу с тобой играть!

Губы наркоманки потрескавшиеся, с корочками запекшейся крови. Я брезгую их касаться, поэтому бью в нос. И пока шкура кричит, прижимая руки к лицу, ковыляю по коридору прочь. Когда-нибудь мой хозяин вырастет и заинтересуется девочками. И таких вот страшилищ рядом с ним не будет, я прослежу. Если вообще смогу спасти его. И вылечить. Он очень болен, мой бедный мальчик.

В доме полно народу, и никого трезвого. Наркотики, алкоголь и психические расстройства обитателей надёжно защищают меня от случайных взглядов. Если кто-то задерживает взгляд дольше секунды, я замираю, и пьянчуги переключаются на что-то ещё. Их жизнь слишком самодостаточна, чтобы в ней нашлось место для игрушечного медведя. И они пока недостаточно меня злят, чтобы я сам ворвался в их идиотское существование.

Без понятия, как выглядит тот, кого ищу, но уверен, что сразу его узнаю. Если не по дурацкой татуировке, так по седине или ужасу в глазах. Улицы полны слухов и только кажется, что в крысиной норе темно и тихо, и никто не видит тебя, не слышит, о чем ты плачешь по ночам. Все видят, все слышат, все говорят…

Он здесь. Не в гостиной, среди винта и амфетаминов, не в одной из спален, где человеческая плоть колышется и потеет. Где-то далеко. Глубокий подвал, тихий и сырой, куда не заглядывают без нужды. Ветхий чердак, о существовании которого никто и не помнит. В подвале я посмотрел в первую очередь. Теперь мои стоптанные ножки карабкаются по приставной лестнице вверх. Лучше бы тебе там оказаться, петушок. Я устал играть в прятки!

Откидываю люк, заползаю внутрь. Похоже, нашёл! Спит на грязной мешковине, бормоча и всхлипывая, жалкий ссыкун. Останавливаюсь напротив и снимаю маленький игрушечный рюкзачок. Изучаю спящего: не хотелось бы потратить время на случайного торчка.

Так-так-так. Татуировка с серпом и молотом на предплечье, металлическое кольцо на большом пальце правой руки. Левое ухо без мочки. Кажется, я помню его. Ну да, это тот самый ублюдок, что предложил выбросить меня в мусоропровод, поскольку в игрушку могли вшить спутниковый чип. Сообразительный. Не удивительно, что он здесь, другие бы не догадались сбежать пока не стало слишком поздно. Ну что же, значит мне повезло.

Раньше в моём рюкзачке носили подгузники для хозяина, потом он уже сам прятал в него леденцы. Когда пацан заболел, я начал носить в рюкзаке лекарства. Теперь тут лежат совершенно другие вещи. Например, нож с самодельной ручкой из туго намотанной на лезвие изоленты. Выглядит дерьмово, зато режет отлично.

Половица скрипит, хрен открывает глаза. Я замираю, словно обычный плюшевый мешок дерьма и жду, пока он перестанет таращиться. Я достаточно сильный, чтобы навалять нарику, но если он решит бежать, дело труба.

— Э-э-э… Ты кто? Игрушка? Робот? Хи-хи. Ты умеешь стоять? Круто. Эй, кто-то здорово отделал тебя, дружище.

Меня он не помнит. Ещё бы, ведь для него наша встреча была маленьким приключением перед большой задницей. Ну и посмотри, до чего ты теперь докатился, придурок? Лежишь на чердаке в грязном бомжатнике и разговариваешь с незнакомыми игрушками.

— Такой милый. У тебя что-то написано на ошейнике. Ба-ар-ни. Барни. Вот прикол, совсем как бисквиты, ну, в форме медвежонка, знаешь такие?

Я знаю. И немедленно бью ножом по тянущейся ладони — лезвие проходит насквозь. Уж я-то тебе покажу бисквит, вонючка.

Под нами играет музыка, народ веселится во всю, и только какая-то баба истерично орёт и орёт. Должно быть та шмара, которой я разнес хобот. На улице дерутся. И никто не слышит криков с чердака. Сегодня и впрямь мой счастливый вечер. Может отрезать спящему у входа пьянчужке кусок жопы с клевером, чтобы носить на удачу?

Кажется, мой клиент слишком долго пробыл с маленьким хозяином. Пара царапин, а он уже свернулся клубочком и скулит. Э, нет, этого недостаточно! Ты похитил больного мальчика, выбросил его симпатичного медведя в мусорник, и теперь тебе больно, плохо и страшно и тебя пора пожалеть? Нет, дружок, я ещё не закончил. Жалеть будем потом.

Работа в суде не прошла даром. Когда мелкие шкеты показывают на тебе всякое, они не просто обозначают место. Дети слишком талантливы для примитивной работы. Они передают давление, манеру, хватку. В какой-то момент я понял, что тоже хочу попробовать, иначе новые знания разорвут меня. Не обязательно на ребенке. Революционер-киднеппер тоже подойдет. Сейчас кукла покажет дяде, где её трогали. О, да!

Вот теперь нас услышали. Музыка внизу замолкает. Но чёрта с два они сунутся сюда. Разум из глаз говнюка вытекает быстрее, чем кровь из ран, поэтому я тороплюсь. Нож впивается в трухлявые доски пола и оставляет похожую на виселицу букву «г». За ней «д», острая как осиновый кол. Похожая на вилку «е». Мои лапы плохо приспособлены для каллиграфии, поэтому вместо знака вопроса я киваю головой. Всё было бы проще, если бы я мог говорить, но плюшевым мишкам рот ни к чему.

Когда-нибудь я познакомлюсь с дизайнером, придумавшим моё тело. Я приготовил для встречи несколько замечаний. И нож.

Парень понимает меня, врубается, кого может искать чудовище вроде меня. Подобное к подобному, ты прав, мой обмочившийся дружок. Так я наконец-то узнаю адрес, куда бандиты отвезли маленького хозяина целую вечность назад. Можно попытаться разузнать какие-нибудь подробности, но зачем? Мальчик наверняка там, похитители либо мертвы, либо близки к этому. Болезнь хозяина прогрессирует, от него можно ждать чего угодно. Я готов.

Внизу подозрительно тихо; на улице воет сирена. Неужели алкашня ещё помнит, как пользоваться телефоном? Значит, пора валить. Оставляю хнычущего мужчину и топаю к окну. Вылезаю, цепляюсь за трубу и вниз. Уже почти утро, скоро я ослабею и пора баиньки. Так что лучше бы сейчас никого не встретить. Спускаюсь. Чисто! В самом деле счастливый день. Хоть бы ещё копы не стали искать игрушку-хулигана, а сразу отправили свидетелей к наркологу.

Соседняя лачуга такая же развалюха, но перекрытия прогнили так сильно, что даже бездомные не суются. То, что надо! А ведь когда-то тут был приличный район. Как такое вообще получается? Люди жили-жили, а потом решили превратить всё вокруг в горы дерьма? Потрясающие существа, неудивительно, что даже сшить говорящего медведя для них непосильная задача.

Забираюсь по скрипящей лестнице на второй этаж. Осматриваюсь. Забиваюсь в щель между разваленным комодом и кроватью с разодранными подушками. Всюду пух, перья. Странно, на стенах до сих пор висят фотографии людей, живших здесь. Неужели их некому забрать? Хотя мне ли смеяться над другими, если я не фотографию — хозяина не выручил?

За несколько секунд до того, как провалиться в сон, я вспоминаю, что забыл срезать клевер с пьяной жопы. З-зараза! Выходит, у того парня сегодня тоже неплохой день. Да и хрен с ним. Сплю…

Мне снится детская. Обои с маленькими звёздочками, похожие на звёздное небо за окном. Тень оконной рамы на ковре, похожая на крест. За окном звёзды, полумесяц, уличный фонарь. Скоро начнет светать, но пока ночь в своих правах. Это моя маленькая вселенная полгода назад. Сейчас, во сне, я лучше чувствую время, лучше помню. И этот сон взаправдашняя правда. Другие мне и не снятся.

Я, маленький глупый плюшевый медведь, глазки-бусинки, лежу на ковре в царстве креста и звёзд. Что-то побеспокоило меня, что-то нехорошее вот-вот случится. Хозяин Демиан спит, его лицо безмятежно. Значит, недаром я накануне вломился в церковь внизу улицы и украл бутыль святой воды. Львиная её порция теперь плещется в увлажнителе. У пацана отличные родители, которые заботятся даже о составе воздуха в детской, и этим здорово облегчают мою работу.

Я люблю его, моего хозяина Демиана. В хорошем смысле — после всего, что было потом, я вынужден уточнять это даже наедине с самим собой. Светлые волосы мальчика взъерошены, курносый нос зарылся в подушку. Когда Демиан смеётся, то запрокидывает голову, и в его серых глазах вспыхивают янтарные искорки. Когда ему плохо, гранит с янтарем уступают чёрному, как небо в новолуние, ониксу.

Проверяю, не расплавилось ли распятие под кроватью. Нет, пару дней ещё протянет. Это хорошо. Не люблю красть их из церкви, крестики жгутся и оставляют на плюше подпалины. А я хочу быть красивым мишкой! Если бы я мог, то держался бы от любой церковной утвари подальше. Даже распылённой в воздухе святой воды достаточно, чтобы мои лапы чесались и в голову лезло всякое.

Окна закрыты, ведь ещё весна, ночи холодные и отопление в детской включено. Скоро наступит май, увлажнитель отправится на антресоли, и тогда мне прибавится головной боли. Зато каждую ночь цикады будут устраивать концерты. Мне очень нравится здесь, на Земле. Нравится хозяин, который меня любит и бережёт, не то, что соседские дети свои игрушки. Вот и я стараюсь беречь его. Летом, когда Дёма катается на велосипеде, я еду в маленьком багажничке позади. И у меня всегда под лапой припасена острая проволока или кусок стекла. Просто на случай, если собачки захотят поиграть с нами в догонялки.

Мальчик спит безмятежным и крепким сном. Почему же не сплю я? Все дела сделаны: игрушки убраны, принесённые из церкви лекарства работают, окна протёрты. Я хорошо потрудился и пора бы на боковую, но что-то плохое вот-вот случится. И я не сплю.

Не знаю, что делать. Родители в какой-то дурацкой командировке, открывают больницу или что-то вроде того. В доме только прислуга и мы, а что может прислуга? Это только папа всесилен, мама всемогуща, а Демиан — весь мир. Заползаю в кроватку и прижимаюсь к маленькому хозяину изо всех сил. Чтобы ни случилось, мы встретим беду вместе…

…где-то внизу бандиты выбивают входную дверь.

Впервые я увидел отца Пабло в суде. Он мне сразу понравился. Не тем, что детские прикасания к моей жопе в тот раз были чересчур робкими для серьёзных проступков. И не тем, что присяжные его оправдали — меньше всего меня волновало, действительно ли отче любит дёргать молодые стручки. От него исходила сила, вот что имело значение. Ворс стал дыбом, едва он вошёл в зал. Я чуть не вывернулся из детских рук, чтобы забиться в щель. Скрыться! Исчезнуть! То, что живёт внутри меня, то, что и есть я, до сих пор до усрачки боится преподобного.

Не знаю, как так вышло, но этот худой лысоватый мужчина с вечно мокрыми губами и раздражающей манерой протягивать гласные в коротких словах, оказался сильнее всех. А уж я насмотрелся на священников за годы краж! Но только услышав неожиданно глубокий для такого хиляка бас, поверил в то, что все еще можно вернуть. Если, конечно, быть осторожным. Потому что отец Пабло обратит меня в пыль, если я дам слабину.

Поэтому сейчас у Пабло во рту кляп. А когда я даю ему подышать ртом — в архивах суда у меня было достаточно времени, чтобы изучить опыт похищений — приставляю к горлу нож. Преподобный соображает и лишнего не говорит. Да и вообще не создаёт проблем. Меня даже немного напрягает его покорность, словно Его святейшество что-то задумал или что-то знает.

Сейчас Пабло связан в грузовом отсеке минивэна, который я одолжил в хранилище вещдоков при окружном суде. Я сижу на водительском сидении. Солнце высоко, мне дурно и хочется спать. Но нужно проложить курс автопилоту. Поэтому я тычусь стилусом в смартфон, листая карту города.

В наши дни угнать авто очень непросто. Едва терпила звонит копам, как те удаленно блокируют движок и двери, после чего подарочная консерва дожидается прибытия патрульной машины. Но расчипованного авто драгдилера нет в реестрах, оно невидимо. Зато в трущобах, где мы сейчас стоим, это ведро с болтами знакомо каждому, у кого есть глаза и хотя бы немножечко мозгов. Поэтому никто не рискнет копаться в ней и уж тем более не наберет 911.

Держать стилус сложнее, чем нож, к тому же я обжёг обе лапы, пока собирал сумку для преподобного педофила. Любишь детишек, старый хер? Сегодня я организую тебе рандеву.

Вбиваю, наконец, адрес. Тачка весь день стояла на солнце, батарея подзарядилась, так что заряда хватит. Мотор еле слышно гудит. Мягкий толчок — поехали! Нам предстоит неблизкий путь в загородную промзону, поэтому я сползаю с сиденья и забиваюсь под торпедо, чтобы вздремнуть.

j4X_I1JrQyw

Снится болезнь. Было ли это редчайшим сочетанием цепочек ДНК, или звёзды сошлись на небе в определенном порядке, а может кто-то просто и без изысков решил поставить на человеческой цивилизации крест, предотвратить это было невозможно. В одну из ночей, когда лунный диск нарядился в багряные оттенки, а ветер нёс с запада горький запах цветущих трав, Демиан заболел. А я впервые открыл глаза. Мы оба, я и тот, кто пожирает тело и разум хозяина, пришли в одно время, из одного места, и с одной целью.

Но я не представляю, как можно любить лихорадку, чуму, холеру, тупое и вечноголодное сознание, которому всё время подавай больше, больше, больше! Демиана, который обожает хлопья с молоком на завтрак и который станет космическим пиратом, когда вырастет, любить легко.

Раньше тот, который сидит в Демиане, пытался со мной разговаривать. Напомнить, зачем мы здесь и всё такое. Но я так сильно ненавижу его, что даже отказываю в праве на рассудок. Это просто болезнь. Очень страшный и безмозглый насморк, который нужно лечить. Поэтому со мной больше не пытаются говорить.

И потом, я здесь точно не для каких-то там Предназначений. Мне нравится смотреть губку Боба по телику и разрисовывать соседских садовых гномов. Простые радости обычного мишки Барни. Попробуй, отбери!

Автомобиль подъезжает к финальной точке маршрута и останавливается. Я просыпаюсь, подтягиваюсь за край сиденья, и залезаю, наконец, на него. Потрясающе, машина действительно довезла нас без приключений в конечный пункт долгого путешествия. Вокруг раскинулась заброшенная промзона: пустые склады, ветхие цехи с ржавыми станками и прочий мусор. Поразительно, как сильно ужался город в последние годы. Даже когда я с маленьким хозяином жил в доме и ездил на пикники, то обращал внимание на заброшенные кварталы. Сейчас, когда я познал изнанку жизни, этого дерьма стало как-то уж чересчур много.

Ночь тиха и темна; луна на небе напоминает огрызок; звёзды закутались в дымку, словно старые фотографии в паутину. Вокруг ни души: никто не ссыт под забором, не трахается, не торгует наркотой. Чёрт, да возле городской школы опаснее, чем в этих безлюдных краях.

Но я знаю, что скрывается за этой обманчивой тишиной. Нет, не знаю — чувствую. Мой маленький хозяин здесь. И он болеет.

Открываю дверь, и слушаю ночь. Затем достаю нож и спрыгиваю на землю. Пора бы открыть грузовой отсек и развязать преподобного, но я не спешу. Если тут есть люди, с ними я справлюсь лучше.

 

Огромная серая пятиэтажная коробка нависает надо мной. Окна не горят, в чёрных прямоугольных дырах нижних этажей не осталось ни единого целого стекла. Здание мертво, как выбросившийся на берег кит. Далеко от города, далеко от свалок мусора. Тут нечего делать бездомным, сюда не приезжают копы. Идеальное место, чтобы привезти похищенного на передержку, а потом прикопать в окрестностях. Статистика похищений — штука паршивая. Не каждый бедняга живёт хотя бы пару дней, и уж совсем редко пленники возвращаются домой. Но из любой статистики есть исключения.

Первый труп я нахожу на подходе. Бродячие собаки поработали на совесть, так что опознать его нельзя. Судя по дырам от пуль на тёмной неброской одежде, он пытался убежать. Не получилось. Второй труп я нахожу на проходной, в будке вахтера. Заперся и застрелился. Сквозь грязное стекло видна почерневшая кисть, где ещё можно разобрать остатки татуировки: большая звезда в обрамлении. Кажется, это лезвие серпа. Долбанные ролевики-леваки, фанаты несуществующей страны. Когда-то они были для меня обычным фоном: вечерние новости в гостиной, обрывки телефонных разговоров. Кого-то убили, ограбили банк, похитили, взорвали, украли. Слишком сложные и слишком скучные вещи для маленького Барни. Были.

Наверное, им просто были нужны деньги. Но и не удивлюсь, если эти кретины появились у нас в доме по наводке болезни Демиана. Совсем не удивлюсь. Потому что если бы мальчика не забрали, он бы вылечился. И всем планам конец. Никаких предзнаменований, никаких всадников на бледных конях. Зато скаутский салют, выпускной, колледж…

Третий труп я нахожу на лестнице. Его тоже разорвали собаки, и довольно давно. Рядом с телом лежит нетронутый автомат. Должно быть, его просто некому подбирать. Жаль, мои лапки не приспособлены для таких игрушек — ну почему мне не досталось тело какого-нибудь сраного трансформера?!

Дом наполнен спокойной тишиной заброшенного места. Но где-то под крышей, на пятом этаже, мой тонкий слух всё-таки распознает какую-то возню и слабый голос. Хозяин здесь!

Я так спешу к автомобилю, что не успеваю додумать одну тревожную мысль о том, что если киднапперы мертвы, кто опекает хозяина сейчас? Мои мозги сделаны из ваты, это сильно сказывается на мыслительных способностях, увы. Поэтому я оказываюсь совершенно не готов ко встрече с собачьей стаей на выходе из здания.

Первая же собака сбивает с ног, я только чудом умудряюсь поцарапать ей нос. Тварь отскакивает, а на меня бросается вторая, не давая подняться с ног. Бью её второй лапой, но удар приходится вскользь, и вместо того, чтобы оторвать суке голову, я лишь отгоняю мерзкое животное. Плохие собачки! Плохие! Третья шавка хватает меня за плечо, разрывает мягкий плюш и намертво цепляется в лямку рюкзачка. Дура! Ловко вскрываю ей горло и отпихиваю агонизирующий труп к остальным блохастым. Вы только посмотрите, как испачкали меня! Фу!

Стая мешкает, и я успею подняться на ноги и заскочить обратно в дверной проем. Теперь твари могут добраться до меня только спереди, и уж тут я накормлю их железом до отвала. Подходите! Ну!

Только сейчас я понимаю, что мы дрались в полной тишине. Ни лая, ни визга. Даже сейчас собаки стоят и смотрят на меня молча. Одна, две, три. Слишком много для маленького медвежонка.

Раненная лапа плохо гнётся, но я всё же умудряюсь освободить лямку, переложить нож и осторожно снять рюкзачок со спины. В нём лежит тот самый смартфон, связанный с автомобилем, и функция удаленного управления может работать в ручном режиме…

Всё происходит одновременно. Авто врезается в стаю, а одна из собак, самая сообразительная, прыгает на меня. Мы катимся по полу, нож отлетает в сторону, и я пихаю ей в пасть смартфон, который тут же трещит под крепкими челюстями. Собаке больно — осколки тачскрина впиваются в нёбо и язык. Она пытается выплюнуть железку, но я бью по голове. И ещё. Ещё! Получай! Получай!

Снаружи металл и пластик скрежещут о каменную кладку, наконец-то я слышу жалобный визг, словно чары развеялись. Нашариваю нож и возвращаюсь к оглушенному животному, чтобы добить.

Что и говорить, это были очень плохие собачки.

Пабло жив, только слегка помят. Развязываю его и напрягаюсь, ожидая подвоха. Но святой отец собран, серьёзен и почему-то даже не пытается меня убить. Он берёт сумку, которую я собрал для него, заглядывает, кивает. На долю секунду мне кажется, что я замечаю в углу минивэна что-то белое, похожее на пух, но это неважно, и я выбрасываю мысли об этом из головы. Вопросительно вскидываю голову, Пабло облизывает губы и кивает в ответ.

Веди меня, говорит он, будто уже знает, где мы и зачем.

Я веду.

7Qs2RcU7rO8

Лестница очень долгая, поэтому священник несёт меня на руках, демонстративно не обращая внимание на окровавленное лезвие у груди. Проходим мимо трупа с автоматом и бесполезное железо жалобно звякает во тьме. Мы продолжаем восхождение.

Если выживу, если когда-нибудь найду человека, который придумал плюшевого медведя без рта, зашью идиоту рот проволокой. Мне очень хочется объяснить Пабло, что я заварил эту кашу не ради рода человеческого. Я хочу своего хозяина назад. А болезнь… Если бы я просто бросил мальчика, тот бы умер и всё закончилось. Но я хочу Демиана назад и выпущу святому отцу кишки, если он убьёт парня.

Вот бы еще как-нибудь объяснить это Пабло…

На пятом этаже когда-то был зал для совещаний или что-то в этом духе. Гигантская комната с завалами сломанной мебели по углам. Крыша вся в дырах. Сквозь них можно было бы рассмотреть звёзды, но звёзд нет. Есть только грязные облака. Ковролин на полу весь изрисован, и линии не сразу складываются в моей голове в знакомый пятиконечный узор. В центре пентаграммы сидит Демиан. Он ужасно похудел, стал похож на скелета, непонятно как его ещё держат худенькие ножки-веточки. Когда-то светлые волосы стоят колтуном. Он видит нас. Он страшно зол: верхняя губа приподнимается, обнажая зубы. Грязные пальцы скрючиваются, как когти хищной птицы. Демиан делает к нам шаг, затем ещё. Ещё.

Если бы я мог плакать, разревелся бы без стеснения. Но мишки не плачут, поэтому я только крепче сжимаю рукоятку ножа. Позади меня Пабло опускает на пол сумку с Библией, распятием, баночками с водой. Делает шаг вперёд. Тогда-то я понимаю, что ничего из этого не пригодится. Что кресты и звёзды, между которыми мы теперь стоим, ничего не значат. И единственные настоящие вещи здесь, — это умирающий в измученной плоти демон и далеко не святой отец.

Они стоят друг напротив друга, всего в нескольких шагах. А я… не знаю, что мне теперь делать. Сраная собака сожрала телефон, и уже не позвонить 911. Остаётся ждать, и копить решимость. Если Демиан победит, я убью его. Потому что лучше так, чем как сейчас. Мальчик должен получить свободу. А потом я переверну тут все вверх дном, найду растворитель, обольюсь и сожгу себя нахрен.

А если победит Пабло?

Крыша скрипит, словно устала держать небо и вот-вот рухнет. То здесь, то там балки начинают потрескивать, словно что-то тяжёлое ходит по ней. Сквозь дыры с неба падают маленькие белые комочки. Сначала мне кажется, что это первый в уходящем году снег, но один из них опускается мне на лапу, и я вижу, что это маленькое пёрышко.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

Иллюстрации: Палыч

декабрь 2015

P.S. Понравился рассказ? Помоги автору накопить на экзорциста!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)

 

 

Река жизни

Река жизни

К этой истории стоило бы приступить с той ночи, когда я тащил труп незнакомого писателя по пустому торговому центру, однако началось всё с более невинных вещей. Просто однажды я дописал гениальный роман и послал его в издательство с очень дурной репутацией. Вопреки моим опасениям, редактор позвонил уже на следующий день и, презрительно улыбаясь с экрана визора, взял меня в дело.

Из хорошего об этом притоне можно сказать только одно: они публикуют без правок. Редактор вообще не заморачивается насчёт языка, логики событий и оригинальности писательского замысла. Есть только одно условие: писатель должен повторить поступки своих героев. В реальности. Потому что мы живём в эпоху гальвареализма, когда людям всё равно, что читать, лишь бы это было написано кровью. Звучит глупо, но посмотрите на тиражи тех, кто пролез сквозь игольное ушко Издательства!

В прологе Джор, ронин киберпанковой Японии недавнего прошлого, тащит труп мужчины по торговому центру. Плёвое дело для крепкого мужика, а Джор в самом деле недюжинной силы парень, ещё и с силовыми имплантантами. Вот только я — не крепкий мужик. И до сего дня понятия не имел, как тяжело тащить покойника.

Издательство выдернуло меня в три часа ночи. Подходящий трупак, сказала девочка. Флаер вылетел, собирайтесь. Подробности узнаю в дороге: какой-то идиот решил написать альтернативную биографию Гарри Гудини, но утонул в сундуке где-то между третьей и четвёртой главой. Его труп до сих пор воняет рекой.

Самое тяжёлое в переноске трупа не вес, а полная расслабленность мертвеца. Только когда пытаешься оторвать жмура от пола, по-настоящему понимаешь смысл болтовни про восемьдесят процентов воды в человеческом теле. Руки-ноги постоянно выскальзывают из рук, тело гуттаперчевое. К тому же внутри утопленника до сих пор булькает вода, иногда выплескиваясь сквозь полуоткрытый рот.

Наверное, было бы легче волочить покойника после наступления трупного окоченения, но в том-то и дело, что я должен управиться, пока труп свеженький. Так написано в тексте. В будущем я десять раз подумаю, прежде чем напихаю в историю ненужных подробностей, но пока — поднимай жмурика, дружок, он набит твоими будущими гонорарами!

В конце концов я вспоминаю какой-то старый фильм, обхватываю тело за подмышки и волочу коллегу, пятясь задом к выходу. Чувствую себя маленьким пони, которого запрягли тащить заглохший автомобиль. Вокруг темно, мы в обесточенном торговом центре, который издательство арендовало целиком, обеспечив полное соответствие тексту. Повсюду замерли роботы-уборщики со встроенными станнерами и замаскированные под вендинговые машины 3D-сканеры посетителей.

История Джора случилась за двадцать лет до наших дней, когда все эти техноштучки только входили в обиход. Точнее, их тогда принялись спешно вводить, чтобы справиться с новыми бедами нашей цивилизации. В те годы мир трясло от великих потрясений, а религиозные фанатики то и дело подрывали многолюдные места.

Одно из самых ярких детских воспоминаний у меня связано именно с этим. Мы пошли с мамой в торговый центр. Выходной, куча людей. У меня в руках сливочное мороженое. Из молока, не какое-то там порошковое дерьмо, два шарика абсолютного объедения. Мама держала меня за руку, папы с нами не было. Уже тогда в выходные у него находилось сто пятьдесят важных дел за пределами нашего маленького мирка.

В новостях потом писали, что террорист — религиозный псих из далёкой страны — что-то кричал перед подрывом. Не помню. Запомнились громкий хлопок, и крики испуганных людей. Терроризм работает так, что рёв толпы всегда громче взрыва, а ещё испуганные люди бегут, не разбирая дороги, и нас с мамой тоже подхватила и понесла человеческая волна. И если бы мы не вырвались, и не забились в проём между банкоматом и продающей жевательную резинку машиной, нас бы затоптали, как затоптали десятки других.

Сильный удар выдёргивает из воспоминаний — это я влетаю спиной в обесточенный автомат и от неожиданности роняю мертвеца на пол. Поднимаю, тащу снова. Хоть бы спину не сорвать, в моём возрасте да с моим суточным режимом можно и грыжу заработать. Яркая вспышка боли, рука немеет — теперь я въехал локтём в стойку с рекламными буклетами. Красочные бумажки разлетаются во все стороны и растворяются во тьме.

Волоку дальше, словно запряжённый в корабль бурлак на Волге. Сквозь окна проникает немного лунного света, чего достаточно, чтобы разглядеть мертвеца и общие очертания предметов.

Бледное лицо мёртвого коллеги походит на отражение Луны в пыльном стекле. Его голова то и дело запрокидывается, и приходится останавливаться чтобы пихнуть её в затылок. Не хочу глазеть на припухшие щёки, щегольские усики и полуприкрытые глаза. Особенно глаза — он словно подсматривает за мной с того света.

Вообще, для большей достоверности мне следовало обыскать труп, нащупать вшитый в плоть накопитель данных, и вырезать. Но Издательство решило не углубляться в такие подробности. Очень кстати: меня бы наверняка вывернуло от таких упражнений. Да и жалко мужика, действительно жалко. Как и я, он пытался войти в реку дважды, ловя за хвост собственную фантазию. Пусть уж хотя бы в смерти найдёт покой.

Во что же я ввязался? Ведь это только пролог, а к финалу мне предстоит такой цирковой номер, что… Остаётся утешаться лишь тем, что скоро я стану настоящим писателем. Интересно только, какая часть гонорара уйдёт на оплату услуг хирурга и психоаналитика?

***
Первая глава. Джор угоняет древний автомобиль, без автопилота и антиугона. Затем выслеживает известного физика-ядерщика, который не только слишком много знает, но и слишком много хочет от мироздания. Слежка проваливается, зато удаётся подкатить к ассистентке учёного. Так устроен мир: где-то находим, где-то теряем. Джору нужно быть благодарным хотя бы за то, что профессор нанял в помощницы горячую цыпочку Рэю, а не какого-нибудь ботана.

И вот ещё штука, которая наверняка вам знакома. Я дописал роман. Поставил точку. Добавил пафосное «конец». И через какое-то время понял, что больше не чувствую текст. Некогда живое полотно превратилось в бессмысленное нагромождение букв, вызывающее приступы мигрени при попытке перечитать хотя бы первую страницу. Вы заметили, что я чаще использую слово «текст» чаще, чем «роман»?

Такая же ботва и с героем. Отчаянный авантюрист Джор, живущий на стыке двух технологических укладов, любящий старый понятный мир, но не упускающий возможности подставить паруса под ветра перемен, стал для меня совсем чужим.

И вот я сижу за рулём допотопного бензинового драндулета и не знаю, как его завести без ключа. Не представляю, как в такой ситуации думал и действовал бы сам Джор. Раньше хорошо представлял, и текст — семнадцать авторских листов, между прочим — струился из-под пальцев со скоростью городского монорельса. А сейчас ничего не чувствую.

В старых кинофильмах это выглядит просто. Лупишь кулаком куда-то под руль, и от первого же удара из разбитого торпедо вываливается электронная требуха. Достаточно замкнуть наугад пару проводов-кишочек, и мотор заводится. Святая наивность!

Я рассадил правую руку в кровь, а провода всё не вываливаются. Панель, которая их прикрывает, треснула, но по-прежнему защищает потроха автомобиля. Наверное, надо было не выделываться и чем-то поддеть заслонку. Или стоило получше разобраться в вопросе и выбрать такую марку авто, где доступ к проводам проще.

Может просто ударить коленом? Ну-ка, ну-ка… Аргх, больно! Трещина стала больше или мне только кажется? К чёрту понты, надо поддеть чем-нибудь, пока у меня ещё остались целые места на теле. Нахожу в бардачке отвёртку, пробую — поддаётся! Дальше с проводами начинается целая наука, но я ещё дома посмотрел видео с угонами на YouTube и научился различать стартер и фары.

Шутники из Издательства подсунули машину с механической коробкой передач, поэтому когда я наконец побеждаю пластик, обильно окропив победу собственной кровью, то надолго залипаю в смартфон, пытаясь найти в пыльных уголках Интернета хоть какие-нибудь инструкции о том, что делать с третьей педалью, и зачем этот странный рычаг под правой рукой. Нахожу, но всё равно глохну на старте. Пробую ещё. Машина прыгает вперёд, вдавливая меня в кресло и почти сразу же бросая на руль. Чуть язык не откусил, ну что ж такое-то! Паника подбирается, но я справляюсь. В конце-концов, я не связанный в сундуке под водой. Разберусь. Пристёгиваюсь-завожусь-глохну-завожусь. В скрежете сцепления мне чудится ржание загнанной лошади.

В наши дни угоны автомобилей — удел хакеров. Удалённо ломается автопилот, отключается сигнализация и машина тихонько и, главное, сама, отправляется в логово злоумышленников. Там ей стирают память, перекрашивают и перепродают. Уже во времена Джора обычные автоугонщики были вымирающим видом, почему мне и понадобилось описывать рухлядь на колёсах, доживающую свой век. Ведь именно у таких машин есть преимущество: город слеп против них. Ни трекинговых систем, ни возможности перехвата управления. Идеальный помощник для преступника.

Поэтому их, в конце-концов, и запретили.

Всё это время в двухстах метрах от меня мнётся ещё один писака, чей герой-каратист перепрыгнул едущий на него автомобиль. Меня попросили наехать на прыгуна-литератора на скорости пятьдесят километров в час. Я согласился.

Мотор гудит, и это значит, что моя личная задача выполнена. Глава засчитана! Осталось помочь коллеге: моргаю ему дальним светом. Тот машет рукой, мол готов. Направляю тачку и выжимаю условленный полтинник. Писатель собирается, подпрыгивает и — нет, идиот, что ты делаешь! — влетает головой в лобовое стекло. Хорошо, на пассажирское место — на сегодня с меня травм хватит. Однако беда-беда, парня, кажется, придётся везти в госпиталь и хорошо, если его дебютная повесть не станет последней. В салоне кровь. Много.

О, нет-нет-нет! Я опять заглох!

***
Моя любимая вторая глава. Секс втроём! Джор и две горячие цыпочки. В одну из них, ассистентку учёного Рэю, он потом влюбится и… Впрочем, это пока неважно, сегодня у нас праздник плоти.

Забавно, как раньше воспринимались совершенно обычные для нас вещи. Двадцать лет назад классический институт семьи, уж поверьте моим детским воспоминаниям, трещал по швам, но ещё сопротивлялся реке времени. Миллионы людей обоего пола искренне пытались вернуться в старые добрые времена церкви, кухни и кровати. Спотыкались, падали, клеили разбитые чашки и пытались вновь.

Поэтому то, что сейчас воспринимается как приятное завершение вечера, тогда было чем-то ярким, запретным и незабываемым. Этаким лучом свободы в царстве гендерных стереотипов.

— Хи-хи-хи!
— Что? Что-то не так?
— О-хо-хо!
— Ну… Ну уж извините, что не как у коня!
— Хи-хи-хи!
— О-хо-хо!
— Девочки! Я так не могу сосредоточиться!
— Хи-хи-хи!
— Сейчас-сейчас, я…
— О-хо-хо!
— Подождите! Куда вы?!
— Хи-хи-хи!
— О-хо-хо!

***
Третья глава очень простая, много проще второй. Украденные секреты проданы, но Рэю внезапно похищают, а Джор получает тумаков от начальника службы безопасности лаборатории профессора.

Я, пусть и с некоторым трудом, но сдал нормативы по бегу, убегая от сторожевого дрона. Прошёл тест на адекватную тому времени компьютерную грамотность, запустив несколько программ на старом квантовом компьютере. Теперь нужно всего лишь пропустить пару подач в лицо, и можно ехать к дантисту на рентген.

Думаю, я легко справлюсь…

…где он? Где?! Дайте его сюда!!! Только что был спереди, и я почти его достал. Наша кожа даже соприкоснулась ненадолго и если бы вектор движения был немного иным… Но теперь глаз оплыл, всё справа размыто. С-срань! Надо было не лениться в спортзале, тягать железо, месить грушу. Но какого, блин! Этот пацан легче меня, я бы вынес его с одной плюхи!

Если бы попал.

Адреналин несётся по венам, в ушах грохочет пульс. Защищаться нельзя, но не защищаться тоже нельзя. Что делать?!

Всё, что попадает в поле зрения левого глаза, невероятно чёткое, как в виртуальных играх. Время распадается на медленную вальяжную реку и её безумный скоростной приток, отчего каждая секунда растягивается в вечность и в то же время несётся вперёд, как гоночный болид.

Мы дерёмся в одном из огромных помещений старого завода, который принадлежит Издательству. В одном корпусе тир, в другом какая-то акробатическая хрень. А здесь — площадка для боёв без правил. Пустая, по большей части, и скверно освещённая.

Держать противника в поле зрения и одновременно пытаться найти что-нибудь, что поможет отбиться, тяжело. Отвлёкшись на станки под стеной (дохлый номер, их не поднять, из них ничего не вытащить и не отломать), пропускаю удар под коленку. Ах ты, сволочь!

Теперь я ещё и хромаю.

Надо заметить, я не слишком конфликтный человек. Мама учила, что честный компромисс лучше вырванной победы, так как позволяет нащупать взаимовыгодную стратегию. Ну, знаете, старый добрый Джон Нэш и поиск равновесия в его теории игр — мама верила, что для пущей убедительности мораль должна быть подкреплена формулами. Но что-то глубоко во мне никогда не соглашалось с этим, предпочитая Нэшу Дарвина. И сейчас голос боевитого старикана Чарльза набатом гремит в расколоченной башке.

Правая скула немеет, мир вокруг плавно опускается в темноту. В ушах звенит. Руки нащупывают шершавый бетонный пол. Что? Откуда? Я… Я должен проиграть, но… не так. Я же не слюнтяй какой-нибудь, я… кто я? Чёрт, Джор, это твоя работа, но ты сбежал от меня, бросил меня одного. Почему ты всегда уходишь, Джор? Джор?

«В этом городе шло четыре дождя сразу. Затяжной ледяной душ с небес за окном. Шампанское в потолок. Кровь из вскрытого горла. И денежный дождь, орошающий мой банковский счёт».

Пафосное дерьмо! А ведь я начал роман именно с этих строк. Что я пишу, зачем мне весь этот литературный навоз?

Кажется, я пропустил ещё удар. Ничего не вижу, лицо онемело, будто я уже на операции у дантиста, а не только работаю над увеличением счёта за лечение. Шершавый бетон так близко, что я чувствую его солёный запах. Или это пахнет кровь? Я устал. Набираю полные лёгкие бетонной пыли и с облегчением отключаюсь.

***
В четвёртой главе помятый Джор пьёт прямо с утра, почти ничего не ест. Ходит, разговаривает с людьми, ищет Рэю, ищет себя. Вечером убивает в баре мужчину, когда тот сам тянется за пушкой. Будни авантюриста, ничего особенного.

В те годы я был ещё ребёнком, и помню это время обрывками, как фон собственных домашних драм. Многие остались без работы, и радость от высокотехнологических игрушек перемешивалась со страхом за индивидуальное будущее. Многие погибли, многое погибло. Например, вера в то, что человеческая жизнь бесценна. Или что близкие люди всегда будут рядом.

Вместо живого человека передо мной висит обычная ростовая мишень и я достаточно старомоден, чтобы искренне этому порадоваться. Стрелять в очередного мёртвого или тем более живого писателя было бы уже чересчур. Нет, конечно, ребята были бы рады стараться обеспечить максимальное соответствие и в этой сцене, но сбитый мною дурачок пролежал неделю в коме, затем наговорил лишнего и копы трусят Издательство как липку.

Расстояние до мишени примерно семь метров. Однако! Тусклое освещение, музейный пистолет типа «макарова». Неужели я действительно писал про такой? Не помню.

Жизнь ушла из этого огромного массива букв, и смысл происходящего отправился следом. А без понимания всё сводится к тупому воспроизведению инструкции, словно я купил холодильник и теперь пытаюсь подключить его к супермаркету. Проснулся-выпил-пострелял…

Утро этого дня началось с чашки кофе, в которой сходу утопились две ложки коньяка. Под яичницу в 10:08 опрокинул рюмку. В романе Джор начал сразу с двух стаканов, но эта миссия невыполнима. От алкоголя по утрам мне физически плохо, мутит, в голову лезут плохие мысли о наследственности. Нагоню позже.

Только к 11:30 в меня влезла ещё рюмка, а в 11:47 я перешёл к отработке следующей сцены, где Джор пьёт водку с русским бандитом. «Сотка» зашла бодро, но крепко дала по мозгам, так что до 13:01 я просто смотрел передачи о животных по визору. Под львов, раздирающих носорога, проглотил пару полосок вяленого мяса и накатил ещё. Вкус последней рюмки практически не чувствовался, что, как я знал из горького опыта, означало, что пора заканчивать. Но в романе спиртное лилось рекой, а перед тиром я должен был сдать кровь на анализ. Поэтому пришлось тяпнуть ещё.

По визору пошёл сюжет о совокупляющихся зебрах, похожих на зашедших в гей-бар лошадей, отчего настроение пить пропало окончательно. Я выключил панель и ждал прилёта реактивного флаера в полной тишине.

Пока летели, догнался пивом, глядя на крыши зданий и заходящую на посадку солнечную колесницу. После чего меня стошнило прямо на крыши машин нижнего яруса. Я чудом не вывалился следом за улетевшей яичницей. После посадки матерящиеся сотрудники издательства выволокли меня из заблёванного салона, выдали пистолет и запихнули в тир. Кровь брать не стали, поскольку эту часть экзамена я сдал с заметным перехлёстом.

Теперь я стою в десяти шагах от бумажного человечка. Ног не чувствую, картинка перед глазами плывёт. Нужно снять пистолет с предохранителя, что удаётся сделать только с третьей попытки. Тугой, п-паразит! Затем совместить мушку и целик, что я предположительно тоже сделал, ну почему нет, дав-вайте предложим. Теперь целимся в мишень, и-и-и… И хрен! Две пули едва царапнули единичку, одна вообще в «молоко» — меня тогда здорово качнуло. Какого хрена эта мишень так далеко? Когда я писал, представлял выстрел почти в упор, откуда взялись эти безумные семь метров дистанции, почему, за что?

Мне плохо. Я пьян, я устал, затея с издательством уже не кажется удачной и, главное, я пуст. Когда писал о Джоре, всё было иначе. Эти трюки не казались чем-то выдающимся. Просто Джор мог и делал. А я не могу, хотя и хотел. Всегда хотел.

Теперь понимаю, как сильно мне не хватает не столько романа, сколько его героя. В Джоре воплотились мои фантазии, мои мечты, моя тоска по детству. Не тому, каким оно было, а таким, каким я его запомнил, сгладив острые углы и раскрасив фасад.

И вот тогда во мне просыпается что-то родное, полузабытое. Страшное и родное одновременно. Становится жарко, хмель выветривается из головы, но трезвость не возвращается. Вместо этого я будто попадаю в новую систему координат, в новую систему отношений, где нужно срочно вышибить из кого-то дерьмо. Что я… Я… охренительно… зол? Мать твою, грёбанная бумажка, дрянь, бросаешь мне вызов?!

Пот на лице, что происходит, что я делаю, что из меня лезет?!

Предохранитель снят, я ловлю в прицел точку ниже центра мишени и бью «двойками». Первая пара выбивает тройку и четверку. Что за херня?! Шесть и восемь. В-о-от! Последние два выстрела прошивают девятку и десятку. «Яблочко»!

— Получай, сука! Получай! Получай!!!

Утром мне будет плохо.

***
Глава пять. Погоня по крышам ночного города с диким прыжком между домами. В этот раз почти трезвым. Почти.

Я начинаю кое-что понимать об издательстве. Пусть они не редактируют наши рукописи, но это и не нужно. Естественный отбор справляется лучше. Например я убедился в собственной банальности без всякого редактора: достаточно посмотреть вниз, на зажатый между старыми кирпичными домами переулок. Там лежат тела пяти авторов, чьи герои тоже носились под звёздами, как заправские ниндзя. И это только за сегодня! Если бы опубликовали всех, критики надорвали бы животы со смеху. Но опубликуют одного. Или даже никого, если и я не осилю этот прыжок.

В голове шумит от выпитого виски. Никогда не понимал это пойло, лучше бы саданул водочки. Но зачем-то вписал в роман не только напиток, но и сорт. Беда с этими деталями: без них текст пресный и безжизненный, с ними — вместо ласковой ледяной водочки наворачиваешь пахнущую торфом жидкость. Ещё и без льда, ведь Джор очень крутой парень. Меня чуть не вывернуло от первого глотка, хотя потом пошло легче. Даже чересчур легко. Теперь приходится гулять по крыше в ожидании, когда меня хоть немного отпустит.

Посылаю к земле комок слюны и надеюсь, что плевок попадёт на лицо одного из разбившихся коллег. Мой Джор поступил бы также? Или не посмотрел бы вниз вовсе? Наверное, нет. Авантюрист не думает о последствиях, он целиком поглощён возможностями. Он живёт, а не пытается вернуться в жизнь. Если толстую пачку распечаток вообще можно считать жизнью.

А если нельзя, то что вообще можно считать за жизнь? Ещё недавно я был обычным клерком в огромной корпорации. Финансовое планирование, бесконечные строки чисел, мычание млекопитающих в курилке — больше всего я ненавидел разговоры в курилке, и именно там однажды решил для себя, что чтобы не случилось, я никогда не вернусь на территорию разрешённого бунта и дозированной крутости. Больше никогда. Больше. Никогда.

Окей, я готов.

Край противоположной крыши бьёт в грудь, выбивая воздух из лёгких, как до этого выбил из пятерых других. Больно! Надеюсь, ничего не сломал, госпиталь уже в печёнках сидит. Всё-таки успеваю зацепиться и теперь потешно болтаю ногами на высоте пятого этажа. Сила тяжести тащит вниз, и судорожно вцепившиеся в кирпичную кладку пальцы стираются в кровь. Старый фонд, высота потолков такая, что если упаду, в лучшем случае сломаю позвоночник. Интересно, что издательство делает с лошадками, что ломают ноги на безумных литературных скачках? Отдаёт тем, чьи герои избавляются от трупов?

Мысли о лошадях снова возвращают меня к финалу, и я почти готов разжать руки и закончить этот кошмар, когда левая нога находит опору в кирпичной кладке. Чуть повыше находится ложбинка и для носка правого ботинка. Теперь нужно подтянуться, ещё и под углом.

Тяжело.

Ну, давай же, чёрт тебя дери, давайте же, рохля, трус, лежебока! Ты тренировался! Не думай о земле, дохлых писаках, лошадях, костях! Думай о банковском счёте, тиражах, автограф-сессиях. Ты научился делать выход на турнике, так что давай, шевели грузную жопу! Давай! Давай-давай-давай! Уф…

Это оказалось намного сложнее турника, и моё сердце, кажется, сейчас проделает дыру в груди и вывалится под ноги. Тяжело дышать, в ногах слабость. Только сейчас я понимаю, как же мне было страшно. Но я всё-таки сделал это. Глава зачтена.

Надо срочно засадить вискаря.

***
Шестая глава. Джор принимает наркотики, чтобы вспомнить подробности разговора десятилетней давности. И в ходе бедтрипа наконец-то понимает, что безумный профессор заказал собственное ограбление, чтобы продать технологию и скрыться от правосудия крайне оригинальным способом. В общем, хороший повод выдохнуть и подумать о том, как меняется наша жизнь и как вообще жить с этим.

Когда-то люди писали толстенные романы о настоящих людях. Их герои ели, пили, трахались, страдали в знакомой и понятной читателю реальности. Делали всё рационально, понимаете? Потом культура, как водится, восстала против этой серьёзности. А что ещё делать, если без динамики всё хиреет и засыхает, как обезвоженный ставок?

Модерн бросил вызов человеческой природе, поставив во главу угла Идею. Постмодерн сбросил Идею с пьедестала, разбил её на тысячу кусков и заточил в тысячу темниц, связанных между собою тонкой паутиной гипертекста.

Метамодерн собрал всё безумие и хаос мира, отчего жизнь вновь обрела смысл. На какое-то время мы даже поверили в то, что всё получилось и золотой век на подходе.

Но вот сейчас наше общество в новом кризисе, всё обесценилось, и гальвареализм на коне. Эпоха, когда слово обесценилось окончательно и ничего не стоит, если за ним не стоит дело. В каком-то смысле мы описали полный круг и вернулись к самому началу. Только ещё более злые и серьёзные, чем прежде.

Таблетка наконец рассасывается во рту, оставляя на память лёгкий химический привкус.

Интересно, если я такой умный, какого чёрта я заигрывал с мёртвыми культурными стилями? Если я знал заранее, что понесу рукопись именно в это издательство, зачем вставлял в текст постмодернистские сцены? Чтобы рукопись не взяли? Чтобы завалить испытания? Зачем? Или вот интересный вопрос: почему я придумал своему герою настолько идиотское имя?

Оглядываясь на этот пыльный и абсолютно мёртвый кирпич, отпечатанный, как в старые добрые времена, на домашнем принтере, я не понимаю. И Джор во мне не понимает тоже. Особенно Джор. Что я писал, какими ветрами носило моё воспалённое подсознание, чего хотел. Всё пустое. Рукопись словно заброшенный дом, который нужно обживать заново. Река, в которую нужно войти во второй раз, хотя и вода уже не та, и я не тот, и…

Кажется, таблетка действует.

Внезапно я понимаю, в чём дело, понимаю, как связаны заигрывания с постмодерном, мой герой Джор и моё детство. Но концентрироваться становится всё сложнее. И эти лошади, они лезут отовсюду! Моё сознание утекает, словно река в половодье. Меня возили в детстве. Папа брал меня на рыбалку, когда всё ещё было хорошо, мы были вместе. Река! Несметные тьмы молекул воды несутся сквозь пространство и время, как пони в цирке скачут по кругу, будто колесо Сансары. И тут я почти ловлю за хвост ещё одну мысль, но…

— Уау, ребята-а-а, всё такое пёстрое-е-е-е-е!

***
Седьмая глава. Немного стрельбы, немного паркура. Спасаем Рэю, попадаем в новые передряги. Опять подшофе — я и не думал, что всё это дерьмо так трудно проворачивать пьяненьким! В конце главы предстоит реванш с тем самым безопасником из лаборатории, и в этот раз я должен победить. Интересно, как?

Надеюсь, вы понимаете, что если кто-то пишет роман о времени своего детства, стоит внимательно изучить его биографию? Что-то там зацепило малыша со смартфоном в руках, запускающего к солнцеликой люстре крохотный квадрокоптер, настолько, что мыслями он до сих пор там.

Дам советик на правах тёртого калача. Cherchez le papa. Нет никакой иной причины вернуться на двадцать лет назад, выписывая в Джоре то, что увиделось и запомнилось в детские годы. Нет никаких других причин писать о Джоре вообще.

Или почему в Японии, населённой преимущественно — вы не поверите! — японцами, живёт и процветает ловкач Джор? Белый европеоид с римским, как у меня, носом, и выдающими вперёд скулами. У меня скулы не такие, я вообще больше похож на маму. Не на Джора.

Съедаю несколько долек мандарина, и сладость растекается по рту. Опрокидываю вслед рюмочку коньяка и янтарная жидкость, блеснув на прощание в рюмке, отправляется в последнее путешествие. Заедаю ещё одной долькой. Хор-р-рошо! Кресло-качалка убаюкивает. Мысли спокойны, как река. Тонны воды медленно катятся с севера на юг, увлекая за собою всё, в чём есть хоть капля духа приключений. Пустые вёдра, неосторожных пловцов, рыбацкие лодки, сброшенные фабрикой химические отходы. Сверяюсь с распечаткой, и наливаю ещё рюмочку. Очень хорошо!

Сначала по расписанию тир. Вообще, мне авансом зачли все перестрелки, но я настоял. Оказывается, люблю стрелять. Бац-бац-бац. Готово! Сдаю пистолет, отхлёбываю из фляжки и отправляюсь в следующий зал. Настало время поквитаться с уродом, что навалял мне в прошлый раз.

Драться меня научил отец после того, как мне полуслучайно разбили нос в школе. Полуслучайно — потому что в этом возрасте драться никто не умеет, а «мужской разговор» сводится к бестолковому маханию руками. Я дважды стукнул пацана по лбу, тот промахнулся и чуть не упал. Встал, осыпаемый смехом девочек, и неожиданно для всех, включая самого себя, зарядил прямо в нос. И вот отец, увидев рубашку с рябиновыми пятнами на груди, преподал чуть ли не единственный урок в жизни. Не будь нюней и бей прямо в жбан — вот, что он сказал. И я не раз ещё пользовался его советом. Не сказать, чтобы всегда удачно. У меня до сих искривлена носовая перегородка после проигранного футбольного матча времён школьной юности, да и заращивать сломанную ключицу совершенно не понравилось. Но, в целом, папа дело говорил. Жаль, что так мало, и даже в этом совете я ощущаю неполноту и несовершенство, которое только усилилось с годами. Не быть нюней легко, трудно быть кем-то. Стократ трудно — тем, кем ты на самом деле хочешь быть.

Мой враг сильнее и быстрее, с ним очень трудно не нюнять, но я стараюсь. Ты видишь, Джор? Враг пляшет вокруг, меняя несущую ногу и двигаясь корпусом, словно гигантская змея. Такого танцора трудно подловить, чтобы сбить с ног. И всё, что у меня есть, это собственная масса неповоротливого тела, а ей ещё надо суметь распорядиться. Мужик бросается влево, я шарахаюсь вправо. Но я не нюня. Не нюня!

Наверное, я могу пропустить по лицу раз или два, прежде чем меня опять поцелует бетон, но лучше не рисковать. Да и вообще — обидно! Оппонент скалится. Ему весело. И тут я нутром чую, как этот человек расслабляется в ожидании лёгкой драки. И вижу в этом шанс, которого, скорее всего, больше не будет.

И я всё-таки успеваю броситься ему в ноги прежде чем сукин сын отскакивает. Чужой затылок с влажным звуком впечатывается в бетон; я сажусь сверху и вместо того, чтобы разбить кулаки об осколки его зубов, лишь пихаю ему разок для верности, затем снисходительно похлопываю по щеке. Поднимаюсь. Парень в глубоком отрубе, а я, кажется, впервые в жизни проявил снисходительность, какую сильный мужчина может позволить себе по отношению к слабому противнику.

Кем я становлюсь, Джор? Кто я? Cherchez le papa…

***
Восемь. Опрокинутая бесконечность. Бантик. Два нуля, как сортир на этаже или мой банковский счёт после того, как я решил стать писателем. Восьмая глава.

Я человек, выросший на костях старого мира, который, как нас учили в школе, тоже стоит на костях. Все наши века, золотой, бронзовый, железный, пластиковый — все имеют под собой эту крепкую органическую материю. И всё-таки я решился, и нырнул в прошлое, пропахшее смертью и отчаянием. Опустился в постмодернизм, как алкоголик в какой-то момент добирается до стекломоя.

Поэтому сегодня меня будет трахать конь.

Давайте обратимся к энциклопедии: «взрослый самец лошади (во множественном числе — «кони» — может изредка использоваться и для обозначения лошадей вообще); среди коневодов и спортсменов-конников в настоящее время встречается использование слова «конь» вместо «мерин».

В общем, лошадка, знаете такое животное? Четыре ноги, милая холка, умные карие глаза. И член. Здоровая такая дубина длиннее меча римского легионера и толще фонарного столба. С таким… раструбом на конце, похожим не то на хобот, не то на диковинный лесной гриб.

Джор помнит слова, бродившие в моей голове. Реверс героизма, кризис мужской модели мира, победа животного начала над застрявшим между двумя мирами человеческим эго. Он помнит, но эти слова ничего для него не значат. Более того: Джор во мне знает, что чем больше громоздится слов, тем меньше в них смысла, а истина путешествует налегке.

Поэтому для него значение имеет только похотливая скотина, которую ведут к нам на поводу.

По сюжету Джор попадает в плен, где его насилует жеребец-киборг, чей разум скрывает сознание безумного профессора. Потом следует чудесное освобождение и всякие невероятные приключения на пути к спальне Рэи, но всё это уже неважно. Ребята готовы закрыть глаза на недочёты в некоторых главах, если я справлюсь сегодня. Важен конь.

Мы приехали на огромное доисторическое ранчо, где хватило бы места для развода не только лошадей, но и… я даже не знаю… динозавров? Депутатов? Каких-нибудь вымерших животных. Здесь пахнет навозом и чем-то сладким, наверное тем самым прелым сеном, которое пихают в деревенские романы неоприродники и киберродноверы. Камер и микрофонов нет, это оговорено контрактом, но вокруг полно сотрудников Издательства и это здорово действует мне на нервы. Как расслабиться в такой ситуации, разжав сокровенные мышцы, не представляю. У ребят с собой шампанское и контракт, где я поставлю подпись когда всё закончится.

А ведь я, кажется, единственный, кто дошёл до финиша за последние месяцы. По крайней мере, единственный автор боевиков — искренне завидую авторам любовных романов.

Но радости нет. Весь этот культурологический трёп ещё большая чепуха, чем пьяные драки со стрельбой. Какой символизм, какие испытания духа? Мужик, который может с энтузиазмом навалять другому самцу, просто не попадёт в такую ситуацию. И я всегда это знал. Я просто хотел поставить этого говнюка в неловкую ситуацию, вот и всё. Поквитаться за то, что он такой, каким я никогда не был, хотя всегда мечтал. За то, что его никогда не было рядом тогда, когда я в нём особенно нуждался. И теперь моей жопе придётся расплачиваться за мою мстительность.

Кто-то из ассистентов догадался принести смазку в самоподогревающемся горшочке. Слава высоким технологиям, нам больше не нужно облучать в микроволновке лазанью или греть на радиаторе тюбик вазелина. Теперь я должен смазать задницу и немного поработать пальцами, чтобы разработать, кхм, пещеру горного короля. Потом лягу на раздолбанный верстак в надежде, что он не развалится под возвратно-поступательными движениями этой громадины

На ощупь смазка немного неприятна и похожа на заливное, что в детстве готовила бабушка. Только тёплая. Черпаю полную пригоршню, но не спешу расстегивать молнию на брюках. Я готов, это последнее испытание перед славой, тиражами и автограф-сессиями, но Джор говорит «нет». Вот просто нет, и всё. Нет.

Нет. Рукопись так и останется стопкой отпечатанной бумаги, что уже загибается по краям. Нет. Никаких автографов, стыдливого багрянца на щёках в ток-шоу. Никакого дома с бассейном, Нобелевской премии за исследование тёмных склонов человеческого подсознания. Никаких кошмаров с героинями мультсериала о пони-волшебницах. Никакой мести человеку, которого я выдумал для страданий за чужие грехи.

Всё, к чему я был готов, о чём мечтал, с чем смирился. Просто нет. И, наверное, это именно то, что я хотел от него услышать.

Джор вытаскивает из кармана брюк нож, и сталь бликует в карем зрачке животного. Конь чует угрозу и в ужасе становится на дыбы. Копыта взбивают сено, ржание вспарывает тишину, будто металл — брюхо. Этот такой способ сказать нет. И его понимают. Ошарашенные мальчики из издательства уводят животное; огромный багровый член колотит их по ногам. Валите! Теперь мы будем играть по нашим правилам! Ощущаю себя непривычно целым и собранным.

Оборачиваюсь к редактору, который совершенно не выглядит обескураженным, будто несколько месяцев работы не пошли коню под хвост:
— Текст говно.
Тот фыркает:
— Конечно, говно.
— Я перепишу. Без коней и прочей гомотни.
— Перепишешь.
Он абсолютно спокоен и, кажется, доволен. Я ожидал иной реакции. Ведь мы так долго подтверждали рукопись и теперь я хочу её переделать, время потрачено зря. Или не зря?
— И это всё, что вы хотите мне сказать? Я переписываю рукопись, вы слышите?
— Похоже, дружок, — в голосе редактора проступают те самые снисходительно-презрительные нотки, с которыми он брал в работу мой роман, — ты так и не понял, что такое гальвареализм. Объясняю на пальцах. Мы не редактируем рукописи, потому что дела важнее слов. Так?
— Так.
Значит, если твои дела редактируют твои слова, всё идёт как надо. Усёк?

Усёк. И Джор тоже. Мы складываем нож и прячем его в карман.

— Жду исправленный вариант ко вторнику… нет, не сдерживай себя, к первому числу приноси. Тогда и договор подпишем, если ничего досдавать не понадобится. Ну, бывай!

Редактор с сотрудниками уходят, оставляя меня в хлеву наедине с собой. С улицы доносится ржание похотливого мерина, которого заталкивают обратно в стойло. А здесь тишина, только мыши роются по углам в спрессованных брикетах сена. Только тут, в одиночестве, среди шороха и треска, Джор наконец-то чувствует себя свободным по-настоящему. От обязательств, от чужой воли и от текста, в который так не получилось вернуться, да уже и не нужно.

Джор выходит из хлева и вдыхает холодный ночной воздух. Он наконец-то понял, что ему не обязательно уходить от меня, как и мне даже не обязательно переписывать этот грёбанный роман, чтобы быть счастливым. Всё, чего я хотел, кем я хотел стать, всегда было со мной, нужно было лишь принять это. И не морочить самому себе яйца.

Вдалеке переливается огнями город, похожий на новогоднюю ёлку с танцующими в воздухе гирляндами. Там горят небоскрёбы, парят в воздухе флаеры, увешанные габаритными огнями. А здесь темно, спокойно и видно звёзды на антрацитовом небе.

До первого числа ещё полно времени, и я уже знаю, что поменяю в романе. Да, его нужно дописать. Не столько ради тиражей, сколько чтобы скрепить новую реальность, в которой я очутился. Меньше алкоголя по утрам, меньше безумной акробатики, больше работы головой. И, конечно, никакого коня и прочего долбанного постмодернизма. Больше целостности. Больше счастья.

Нужно срочно промочить горло, найти каких-нибудь цыпочек и как следует отработать с ними вторую главу. Такси вызывать не буду, пройдусь пешком — город сияет на горизонте, словно огромный порочный маяк.

Ночь пахнет приключениями. Река жизни несёт меня, и впервые я бесстрашно отдаюсь её кипучей энергии. Я больше не боюсь. Это важнее рукописи, Издательства, любых обид… вообще всего.

И это совершенно, просто невероятно прекрасно.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

Январь 2016

P.S. Понравился рассказ? Помоги автору накопить на психоаналитика!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
99_слов

По девяносто девять слов о маме, Украине и Сирии

Примечание: эти три миниатюры были написаны для одного из одесских конкурсов в соответствии с заявленными темами. Поэтому их выбор может показаться странным, но если кого-то из вас интересует моё мнение по вышеуказанным вопросам, то пожалуйста.

Любовь к маме

Как сильно любишь маму понимаешь не в пять, когда она поёт ночью, потому что ты болен и не можешь заснуть. Хотя вы не спите до рассвета, а потом вместе едете в больницу — не тогда. Не в одиннадцать, когда впервые понимаешь, что только маме интересны твои мысли и чувства. И точно не в шестнадцать, когда мама прощает твои подростковые закидоны. Ещё нет.

Змей времени прикусывает хвост, ты обнимаешь собственного ребёнка. Учишься отрезать от жизни тут и там, чтобы уже твоему малышу было хорошо, чтобы он спал ночью, и ему было с кем поговорить. Вот тогда.

Мама, спасибо. Я люблю тебя!

Любовь к Украине

В Советском союзе любили рассказать о Родине-матери, аккуратно намекая на то, что все граждане — несмышлёные дети государства. В Украине не так. Наша Родина сама относится к нам как к родителям. Требует как должное. Редко вспоминает о наших желаниях. И ценит нас только после смерти.

Но и мы любим её иначе. Взрослой, ответственной любовью. Не как социальный гарант или набор материальных благ, а именно как ребёнка. Пусть больного и непутёвого, зато своего. Родного.

Я верю: затянувшийся переходный возраст когда-нибудь закончится. И мы заживём с Украиной душа в душу, в гармонии и процветании. Верю, как верят все родители непутёвых детей.

Лики войны в Сирии

В сирийском небе летит бомбардировщик. Над ним светятся мириады звёзд. Под ним — уже значительно меньше. Марон спит в госпитале прямо на полу, прижимая к груди автомат. Он ещё не знает, что бомбардировщик летит к нему. Согласно оперативным сводкам, Марон — террорист. В новостях его называют повстанцем из умеренной оппозиции.

Бьёт новостной барабан. Марон съёживается, борода исчезает, он снова маленький. Мирно спит в родном доме, обняв любимую игрушку. Бомбардировщик приближается.

В физике существует проблема наблюдателя, но в Сирии полно очевидцев. Проблема Сирии в том, что миру Марон неинтересен.

И вы лучше поймёте меня, если представите, что Сирия находится в Луганской области.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

Март 2016

P.S. Понравился рассказ? Помоги автору поддержать штаны!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Волшебный свитер

Волшебный свитер или большое лесное приключение

Глава первая, в которой белочка Горислава смотрит телевизор

Эта история случилась в одном большом-пребольшом лесу, таком большом, что кроме него вообще ничего на свете не было. Куда ни глянь, везде росли высокие деревья, упираясь кронами в небо. Если какая-нибудь звёздочка решала скатиться вниз с небосвода, то долго прыгала по веткам, прежде чем, наконец, коснуться земли. А солнце каждый полдень отдыхало на ветках огромного древнего дуба, что стоял посреди прекрасной поляны.

В дупле этого дуба жила белочка Горислава, которая любила смотреть телевизор. Телевизор был старенький, без экрана, и показывал только заднюю стенку с трещиной да клочья пыли, похожие на сладкую вату.

Но в один прекрасный день всё изменилось.

Однажды пасмурным утром Горислава возвращалась из ореховой рощи с полным лукошком спелых орехов. Белочка прыгала с ветки на ветку, внимательно следя за тем, чтобы не свалиться вниз. Внизу, как она точно знала, водились львы, тигры и медведи. И то, что она никого из этих страшных хищников никогда не видела, тревожило ещё сильнее. Неужели они так хорошо прячутся?!

Путешествуя с верхушки на верхушку, белочка решила отдохнуть и осмотреться. С облюбованной ею гигантской липы открывался вид на значительную часть леса. Каменная роща, Спящая птица, Железный парк и другие интересные места, где она всегда мечтала побывать, казались такими близкими!

Восхищённая окружающей красотой, Горислава захотела, чтобы весь день был таким же волшебным и необычным. Словно отвечая на её желание, солнце выбралось из-под облачного одеяла и раскрасило всё вокруг золотой краской. Чувствуя приближение чего-то большого и важного, белочка поскакала к родному дубу с удвоенной прытью.

Дома Горислава сложила припасы в уголок и перекусила самым большим орехом. А потом села смотреть телевизор. Но вместо фанеры и пыли увидела маленькую трёхголовую паучиху, которая успела украсить телевизор изысканной паутиной, и теперь вязала свитер с оленями. Олени перебирали копытами и фыркали.

А вы откуда? — удивилась белочка, но тут же спохватилась и предложила гостье, — Хотите, угощу вас чаем?

Нас зовут Нора, — ответила паучиха хором тремя головами сразу, — мы тут будем жить и показывать всякое интересное. И чай, конечно, любим, спасибо большое, особенно если с мёдом.

С мёдом! А что будете показывать? — уточнила Горислава, которая ещё не разобралась, чему нужно удивляться в первую очередь: самой Норе, её трём лицам или танцующим по шерстяному свитеру оленям.

Всё будем показывать, — взмахнула лапами Нора, — и всех. И всегда. Смотри: это ёжик, его зовут Марек. Он идёт за грибами.

И паучиха тут же выткала на свитере ёжика. Маленького, с очень серьёзной и оттого особенно смешной мордочкой. Марек, вспомнила белочка, жил в норке у корней её дуба. Интересно, подумала Горислава, что он сейчас делает? Пора бы познакомиться с соседом! Словно прочитав мысли, паучиха продолжила ткать, и вокруг ёжика появились очень странные создания…

Глава вторая, в которой ёжик Марек идёт за грибами, а находит друга

У ёжика Марека этот день тоже получился крайне необычным. Рано утром он отправился за грибами для любимой фирменной пиццы в тёмный уголок лесной чащи. Но по дороге зачем-то сунулся в заросшую кустами остролиста красную пирамиду. Внутри пирамиды на каменной кровати храпел гигантский мухомор. Наверняка ядовитый, подумал Марек, пойду-ка отсюда. И всё бы ничего, но ёжик случайно опрокинул стоящие у входа инструменты. Косы, топоры, серпы, молотки загрохотали по каменному полу. Мухомор подскочил с перепугу и крепко приложился головой о потолок. Сверху посыпалась штукатурка, с грохотом упала люстра. Гриб окончательно проснулся, разозлился и бросился на ежа.

Пришлось Мареку удирать без оглядки от этого странного, совершенно неправильного и неподходящего для пиццы гриба.

Стой! — кричал мухомор, прыгая за ёжиком по траве. — Я стлелять буду!

И действительно, не сбавляя шага, мухомор стрелял во все стороны спорами, которые немедленно прорастали грибами поменьше, такими же красными, кряжистыми и угрюмыми. Марек испугался. Обычно он чувствовал себя на земле, как рыба в воде, но, как известно, на каждого карася находится своя щука или, в крайнем случае, свой мухомор. И хотя каждый школьник знает, что ёжик бегает быстрее любого гриба, этот мухомор не отставал. Марек почувствовал, что выбивается из сил, и без отдыха до дома уже не добраться.

Обычно, когда ёжик встречался с опасным зверем, он сворачивался в колючий клубок и прогонял задиру. Но этот гриб был такой странный и страшный, что Марек сбился с толку и совершенно забыл про колючки.

Позади продолжал картавить мухомор, и зверьку пришлось принять отчаянное решение. Он подскочил в воздухе и всеми лапками впился в кору ближайшего дерева. Почувствовав, что зацепился, он пополз вверх, смешно пофыркивая. Вот так: уф-уф-уф!

Внизу шумела грибная армия.

Делжи его!

Хватай его!

У-у-у, колючий! Достанем мы тебя!

Товалищи, оклужайте делево, он сколо упадёт!

Хотя и трудно представить лезущего по стволу дерева ежа, но, согласитесь, после армии бегающих по лесу грибов вообразишь и не такое. Марек не упал. Он дополз до нижней ветки и растянулся на ней, переводя дух. Внизу бессильно ругались мухоморы, и отважный ёжик почувствовал, что спасён.

Тогда-то его и нашла белочка Горислава, которая всё видела на волшебном свитере Норы и прибежала спасать соседа.

Здра… здра… здра… — несмело поздоровалась белочка, высматривая тем временем львов, тигров и медведей, которые не спешили появляться, но наверняка прятались в каких-нибудь кустах. Конечно же, она никого не увидела, кроме потешного грибного воинства, которое топталось внизу и грозно пищало.

Здра… уф… ствуй, — никак не мог отдышаться Марек. — А я тебя знаю, ты — белочка Горислава, что живёт над моей норкой.

Да! — белочка обрадовалась, что ёжик её узнал, и поспешила сообщить приятную новость, — тебя сегодня по телевизору показывали!

Ёжик никогда не видел телевизора, но на всякий случай сделал вид, что очень польщён.

Хочешь, я тебя пиццей угощу? — предложил Марек, — только у меня грибов нет. Я за подосиновиками пошёл, а тут мухоморы ожили, и сразу с ума сошли. Совсем уже с корней посрывались, окаянные! Вся грибная охота насмарку, хоть из лопухов пиццу делай!

Пиццу? Хочу, конечно! А мухоморов не бойся, уж я им задам!

Белочка отломила тоненькую веточку, свесилась вниз и стукнула самого настырного мухомора по шапке. Грибов она совершенно не боялась.

Калаул! — закричал главный мухомор, и его воинство бросилось наутёк.

Будут знать, как приставать, — рассмеялась Горислава, — а ты, случайно, не видел тут тигров, медведей или, быть может, львов? Вот их я, знаешь, немножко по… по… побаиваюсь.

О, можешь быть спокойна, — ответил ёжик, — сегодня они удивительно тихи. Как, впрочем, и вчера. А, может быть, и всегда. Я уже очень давно не встречал таких хищников.

Зверушки слезли с дерева и быстро набрали подосиновиков под большим железным автомобилем без крыши. После чего отправились обратно к дубу. По пути им не встретились ни лев с медведем, ни мухоморы. Зато увидели трёх зелёных поросят, убегающих на самодвижущейся деревянной тачке от стайки разноцветных птиц. Какие сердитые птички, подумал ёжик, глядя на то, как красная пташка оторвала у поросячьей машины крышу. Но поскольку свиньи хохотали и корчили рожи, друзья решили не вмешиваться и пошли дальше. Честно говоря, в лесу хватало странных зверей.

Наконец, они вернулись на поляну и забрались к ёжику в норку. Раскатали тесто в корж и старательно промазали его соусом. Затем положили грибы и сыр, который Марек заботливо запас в холодильнике. Добавили пару щепоток орегано и поставили в печь.

Горислава сбегала к себе за мёдом, орешками и самоваром. Ёжик, у которого была аллергия на мёд, достал из буфета банку с малиновым вареньем. В воздухе запахло липой и малиной, а вскоре к этому добавился аромат запечённых грибов и сыра.

Объедение! — Горислава уплетала пиццу за обе щёки и прихлёбывала из блюдечка сладкий липовый чай.

А давай дружить! — выпалил счастливый Марек.

Давай! — обрадовалась Горислава.

Глава третья, в которой друзья знакомятся с Кристиной и Ваней, а потом отправляются в путешествие

Весть о том, что телевизор Гориславы показывает паучиху с волшебным свитером, быстро облетела весь лес.

Ну, как дела в телевизоре? — спрашивали звери при встрече. Белочка обстоятельно докладывала, кого видела на паучьем свитере, и что тот делал. Звери часто признавали в рисунках Норы прошлые приключения, а иногда узнавали о том, что только должно было случиться. И это оказалось не только удивительно, но и полезно. Особенно полюбил Нору заяц, который теперь всегда знал, где гуляет волк и всякий раз оказывался ровно в противоположной части леса. Волку даже пришлось перейти на листья лопуха и кедровые орешки — шансов полакомиться зайчатинкой уже не осталось.

Ещё в лесу жила добрая девочка Кристина, которая со всеми дружила и для каждого находила добрые слова. Звери говорили, что когда Кристина была маленькой, то нашла такую книжку, где были написаны все-все-все хорошие слова, и запомнила каждое. Никто не знал, откуда Кристина на самом деле. Поговаривали, что раньше она жила с другими людьми в каменных деревьях, что стоят далеко за рекой и Железным парком. Сама девочка на расспросы лишь пожимала плечами: она не помнила.

Кристина очень любила летать, и часто парила над верхушками деревьев. В утренних лучах солнца её прозрачный силуэт был похож на воздушного змея или на маленькое дружелюбное облачко тумана. Только, в отличие от тумана, Кристина не таяла на солнце и всегда возвращалась к друзьям с рассказами о том, что видела за горизонтом.

Когда Марек и Горислава подружились, оказалось, что оба хорошо знакомы с Кристиной. С Мареком девочка частенько отправлялась в странные места к железным деревьям и бетонным пням. Иногда они выходили поутру и шли по железному следу гигантской многоколёсной гусеницы. Дойдя до гусеничных вагончиков, девочка кружилась между ними и пыталась вспомнить о себе что-то очень важное. И когда это снова не получалось, Кристинке становилось грустно. Тогда ёжик подбадривал её песнями и рассказами про обитателей леса. А с Гориславой Кристина охотилась на солнечных зайчиков и слушала, как из земли растёт трава.

Кристина не очень много знала о себе и предметах вокруг, поэтому каждый её день был полон радостных открытий и приятных неожиданностей.

Однажды трёхголовая паучиха Нора проснулась и, выпив чаю с мёдом, выткала игрушечного медвежонка рядом с Кристиной. Маленький мишка призывно махал девочке лапой. Игрушка звала девочку куда-то в Каменную рощу на другой конец леса. Там тоже росли деревья из камня и стекла, только в них, по слухам, никто не теперь не жил.

В этот же самый момент Кристина тоже увидела мишку, но только во сне. Ступай ко мне в гости, девочка, — сказал плюшевый медвежонок, — здесь тебя ждёт удивительный подарок. Ты вспомнишь всё, что забыла и сможешь стать той, кем была, и даже лучше. А уж сколько всего интересного случится по дороге — и представить нельзя! Скорее собирайся!

Одна Кристина ни за что бы не полетела так далеко от дома, но с друзьями отчего бы и не пойти? Тем более, что Марек и Горислава обрадовались предложению, ведь обоим наскучила поляна с окрестностями и хотелось посмотреть далёкие края. Трудолюбивый Марек сшил для Гориславы маленький рюкзачок, куда та сложила орехи, а сам приколол к колючкам две пиццы, такие большие, что его самого из-за них и видно не было. Ну просто пицца на ножках получилась!

Не осталась в стороне и Нора, которая за ночь связала для Гориславы новый свитер. И столько всего на нём было нарисовано! И сама белочка, и ёжик, и Кристина, которая летела над маленьким мальчиком в странном костюмчике. Были там и грибы, и солнце, стоящее между двух берегов, и чёрный кот, и незнакомый страшный паук. Всего и не перечислить!

Горислава сердечно поблагодарила Нору и надела свитер. Он пришёлся впору и оказался таким тёплым, что хоть на Северный полюс отправляйся!

Путешествовать с друзьями оказалось очень весело. Кристина летала в кронах деревьев, высматривая дорогу и заодно, по просьбе белочки, львов, тигров и медведей. По счастью, в тот день хищники опять решили не показываться на глаза, и дорога была спокойной.

Горислава пела задорные песни, от которых всё вокруг пускалось в пляс. Марек рассказывал интересные истории о местах, через которые они держали путь. Ведь он много путешествовал в этих краях, хотя и никогда не забирался так далеко.

Проходя мимо Спящей птицы — огромной, белой и металлической, с синей полосой вдоль тела — ёжик рассказал о том, что когда-то люди и звери катались на ней по небу. Но теперь птица старенькая, и только и делает, что дремлет на солнышке. Забраться в эту махину не было никакой возможности. Лишь одна Кристинка залетела внутрь прямо сквозь стальное оперение — так, как обычно и делала. Затем вернулась к друзьям.

Там так интересно! Представляете, в голове птицы спят какие-то дяденьки!

Дяденек решили не будить, и экспедиция вошла в сосновый бор. Тут вкусно пахло хвоей, светило солнце и трудолюбивый дятел отстукивал сложный музыкальный ритм. Пройдя немного, друзья заметили сороку, которая тащила в гнездо очки в блестящей оправе. За ней по земле нёсся, спотыкаясь и падая, крот.

Отдай! Отдай, проказница!

Тр-тр-тр, — неразборчиво отвечала сорока, не разжимая клюв.

Кристина немедленно взлетела вверх, закрыв сороке путь.

А ну отдай! — страшно крикнула она.

Сорока никогда раньше не видела Кристину и с перепугу шарахнулась в сторону, врезавшись в дерево.

Бабах!

Вниз полетели иголки, шишки, перья, и, конечно же, очки. Крот схватился за голову — сейчас как ухнут о землю, осколков не соберёшь! Но ловкая Горислава поймала их и вернула владельцу. Сороки и след простыл, зато на земле остались ароматные шишки, чьими семенами белочка тут же подкрепилась.

Спасибо большое! — Сказал крот. — Если идёте к реке, держитесь правее. Там будет полянка и дальше дорогая хорошая. А слева кто-то выкопал большую яму, лучше туда не ходить вовсе.

Друзья пересекли изумрудно-зелёное царство и оказались на маленькой прогалине. Они перекусили пиццей и орехами, после чего решили немного отдохнуть. Над ними раскинулось голубое небо по которому ветер-пастух прогуливал маленькие облачка. Одно из них было похоже на любопытную белку, другое на блин или, быть может, на ёжика с огромной пиццей на колючках. Третье напоминало не то порыв ветра, не то девичий локон, а четвёртое… Впрочем, что говорить об облаках, когда в этот самый момент на поляну вышел самый настоящий мальчик Ваня одетый в защитный комбинезон и с игрушечным ружьём внушительных размеров.

Привет, — поздоровался мальчик, — я Ваня.

Привет! — Кристина облетела вокруг мальчика и села перед ним на травинку. — Так ты в самом деле мальчик? Настоящий мальчик?

Ну да, — удивился тот, подозрительно рассматривая Кристину, — а ты… ты…

В этот момент Горислава и Марек пожелали маленькому путешественнику доброго дня, чем повергли Ваню в ещё большее замешательство.

Мне папа с мамой, конечно, рассказывали, что я встречу в лесу говорящих зверей, но чтобы говорящую пиццу…

Я не пицца! Я ёжик! — возмутился Марек. — Это у меня на колючках пицца, так нести удобнее!

Как интересно, — опять удивился Ваня, — а я предпочитаю пиццу носить в животе. Хотите покажу как? Целый день ничего не ел, и очень соскучился по еде.

Угощайся, конечно, — Марек с облегчением поделился вкусным, но всё-таки тяжёлым грузом.

Когда они поели, Горислава спросила у Вани, что он делает так далеко от дома.

Мы живём в большом уютном домике под землёй, — начал Ваня, — я, мама, папа, сестрёнки Таня и Оля, маленький Богданчик, но он ещё даже читать не умеет, совсем малыш. И ещё соседи, всех и не вспомнить, кроме Алёшки, разве что. Он хоть и младше, но такой бойкий, что чуть было его вместо меня не послали. Только я настоял, чтобы мне идти! Происшествие у нас, представляете? Авария! Была вода из крана, и нету — папа говорит, водяной чип сломался и починить нельзя, только на новый поменять.

Так что же не поменяли? — спросила Горислава.

Закончились!

И как же вы теперь? — заволновался Марек.

Папа сказал, что у вас в Железном парке таких полно, и чтобы я сходил за чипом и принёс. Ружьё дал!

Пока Ваня тряс пробковым ружьём, Горислава и Марек обменялись взглядами. Они знали, что Железный парк далеко, и дорога туда непростая. Но не бросать же малыша в беде?! Тем более, им было почти по пути — если сделать небольшой крюк, в Железный парк можно попасть ещё до Каменной рощи, куда они вели Кристину.

Решено! Все четверо дружно пошли в Железный парк. Впереди бежал трусцой ёжик, который хорошо знал эти места. Следом отважно шагал Ванечка. Услышав о том, что здесь водятся львы, тигры и медведи, мальчик вызвался вперёд, чтобы прогнать страшилищ при встрече. За ними прыгала осторожная Горислава. А Кристинка, как обычно, летала то тут то там, предупреждая сверху о лежащих на земле корягах и лужах.

Именно Кристина первой увидела реку.

Широкая, со скалистыми берегами, река без спешки текла по своим делам. И это был не маленький ручеёк, что прыгает с камня на камень вдоль лесной тропинки. Казалось, вся вода мира собралась здесь — так много её было! По реке плыли обломанные ветки, листва и случайный мусор. Мимо друзей величественно продрейфовал старый сундук, невесть как попавший в поток. На сундуке сидел волшебник в остроконечной шляпе и болтал ножками в воде.

Кажется, нас забросило совсем в другую сказку, — обратился волшебник к сундуку.

А на берегу реки сидела огромная, размером с пень, жаба. Завидев друзей, она забулькала, заклокотала и принялась вращать глазами. Затем разинула рот и прыгнула на ежа. Если бы не Ваня, который метко попал пробкой из ружья ей прямо в лоб, Мареку пришлось бы туго. Земноводное страшилище обиженно квакнуло и скрылось в воде.

Она хорошая, — заступилась за жабу Горислава. — просто голодная. А у тебя еда на колючках.

Пусть чертополох ест, — проворчал ёжик, — вон кусты у берега растут!

Ну не будь букой, — попросила белочка, — у тебя же остался кусочек пиццы. Угости жабку, она и подобреет.

Ёжик нехотя согласился и подошёл к берегу. Оставил на речном камне вкусный подарок и сразу отскочил обратно. Из воды осторожно высунулся длинный розовый язык, обхватил пиццу и утащил в омут. Через пару минут на камень выбралась довольная жаба.

Ква-ква-квавибо! — поблагодарила она ребят.

На здоровье! — вежливо ответил Марек и, набравшись смелости, спросил, — А как нам переправиться через реку? Есть тут мост какой-нибудь?

В ответ жаба махнула лапкой, указывая вверх по течению:

Возле железной сосны мостик!

И сиганула в воду — буль!

Глава четвёртая, в которой одни ломают, а другие строят

Железная сосна росла на огромной скале и возвышалась над остальным лесом так сильно, что её было видно издалека. Сосна в самом деле оказалась железной и вдобавок непохожей на остальные деревья. На ней не росло ни листочка, а ещё, в отличие от каменных деревьев, в ней не жили люди. Красные и белые полоски поднимались от основания до самого верха, где ярко горел красный огонёк. Держа путь к ней, путешественники легко вышли к месту, которое искали.

Тут река становилась ещё больше, и дальний берег просматривался с трудом. Но жабка не обманула: мост действительно стоял, притом каменный. Должно быть, его сложили ещё в стародавние времена.

Однако переправиться по нему друзья не смогли. Когда они подходили к мосту, до их ушей донеслись знакомые крики.

Ула! Клуши! Ломай!

Ха-ха-ха!

Хи-хи-хи!

Армия мухоморов прыгала по мосту, норовя свалить старые, но всё ещё крепкие опоры. Наш старый и недобрый знакомый мухомор командовал.

Веселей лаботайте, товалищи! В ногу! В ногу!

И грибы в самом деле начали прыгать в ногу, чего делать совсем не стоило. Потому что все мосты в мире очень не любят такие колебания, и если много-много людей пойдут по мосту в ногу, он обвалится. Даже солдаты, когда переходят через мост, идут не строевым шагом, а обычным, словно туристы.

Конечно, мухоморам до настоящих солдат было далеко, однако их собралось так много, а мост был таким старым, что всё-таки начал раскачиваться под прыжками. Сначала по камням пробежала трещина, затем вниз посыпался цемент, державший камни. А потом…

ТРАХ-БАБАХ!

Мост, а с ним и все грибы, рухнули в реку. Вода подхватила пищащих хулиганов и потащила прочь.

Калаул! Катастлофа!

Ой-ой-ой!

Ай-ай-ай!

Мухоморы и подумать не могли, что их проказы обернутся против них самих. Глядя на то, как красные шляпки уносит рекой, Марек подумал, что так просто они от этих грибов не отделаются.

Однако сейчас перед друзьями стояла куда более серьёзная проблема: мост обвалился и перебраться на тот берег стало невозможно. Некоторое время друзья смотрели на воду, которая текла и текла из ниоткуда в никуда.

Надо построить плот, — уверенно сказал Ваня, оглядываясь в поисках подходящих палок.

Страшновато, ещё унесёт куда-нибудь — поёжился Марек, — может одолжим у кого-нибудь верёвку? Кристина может перенести её на тот берег и привязать к дереву.

Не могу, — вздохнула Кристина, — я же прозрачная. Летать умею, а верёвку не подниму. Тяжёлая!

Все задумались.

А если это будет солнечный лучик? — спросила Горислава, посмотрев на свитер и разглядев, как следует, один из рисунков Норы. — Солнечный лучик поднимешь?

Подниму!

Горислава примерилась, подпрыгнула и ухватила один из лучей Солнца. Затем потянула за него, вытягивая яркую нитку из солнечного клубка. Раз-два и в лапках у белочки засияла целая охапка света.

Держи конец и лети на тот берег, а я тут привяжу.

А это безопасно? — Уточнил Ваня — Разве солнечный лучик выдержит мальчика в тяжёлом комбинезончике?

Выдержит! — успокоил его Марек. — Эти лучи весь мир держат. И тебя выдержат.

Кристина мигом перелетела на тот берег. Привязала солнечный канат, и над рекой раскинулся сияющий мостик.

Ура!!! — закричали друзья, и один за другим быстро перебрались к Кристине.

Девочка была так счастлива, что попыталась даже обнять Ваню, но, конечно, у неё не получилось. Ведь она была совсем прозрачная! Тогда Кристина сделала над мальчиком несколько виражей, отчего тот захлопал в ладоши и засмеялся.

Ну ты и молодец, Кристинка!

Глава пятая, где все кушают и спят

Лес на том берегу оказался почти таким же, только темнее, и птицы здесь не пели. Отважные путешественники шагали по дорожке к Железному парку, но идти становилось всё труднее. Ваня тёр глазки и спотыкался. Горислава чувствовала, как её лёгкий и удобный рюкзак с каждым шагом становится тяжелее. А привычный к путешествиям Марек налетел на пень. Похоже, ёжик просто засыпал на ходу. Даже вечно неутомимая Кристина как будто приуныла.

Впереди показалась избушка. Вдруг хозяева пустят переночевать? Друзья ускорили шаг. Но, подойдя ближе, поняли, что домик совсем не простой.

Ой, какой странный домик!

Это у него что, ноги?!

Ой-ой-ой, это же домик на куриных ножках! Неужели здесь живёт Баба Яга? Я про неё в книжках читал!

Да тише ты! Тише! Нас услышат!

Избушка задрожала и переступила с ноги на ногу, разминаясь после долгого отдыха. Ребята замерли, глядя как огромная махина, грохоча и покачиваясь, разворачивается к ним передом. Не успели они и слова сказать, как дверь заскрипела и отворилась.

Из двери выглянула недовольная кошачья голова:

Мяу. Вам чего?

Из.. ви…те.. — разволновалась Горислава. Ей помог Марек:

А здесь баба Яга живёт? Она нас случайно не съест?

Кот смерил четвёрку долгим презрительным взглядом, задержавшись отчего-то на Кристине.

Во-первых, Бабушка Яга спит. А, во-вторых, больно вы костлявые для трапезы. И без вас еды хватало, пока бабушка бодрствовала.

А когда она проснётся? — на всякий случай уточнил Ваня.

Неизвестно, — важно ответил кот, — Лет сто назад, а может и двести, прилегла вздремнуть после обеда. Так и не проснулась с тех пор.

Тут кот внимательно и даже как-то немного нервно посмотрел на Кристину, будто впервые видел прозрачную девочку.

Узнав о том, что их не станут есть, друзья повеселели и сразу осмелели.

Простите, вы бы не могли пустить нас переночевать? — спросил Марек у кота.

Не велено гостей в дом пускать, пока хозяйка спит, — ответил кот. — Но я вам одолжу палатку и покушать принесу. Не на земле же вам спать, в самом деле?

И действительно, котик забрался обратно в дом, погремел пожитками и вынес в передних лапах тугой свёрток. Положил на землю, дёрнул колечко сбоку, и на земле моментально надулась огромная палатка.

А вот и ужин, — Котик поставил на пол палатки большущую тарелку с пирожками. — Пирожки вкусные, с картошкой! Приятного аппетита!

Котик посмотрел на Кристину и неожиданно для себя добавил:

Мур-мур-мур!

И даже лапой рот захлопнул от удивления.

Пока друзья за обе щёки уплетали угощение, чёрный кот тихонько вернулся в избушку. Закрыл дверь, и домик тут же отвернулся от дороги. Наверное, он просто отвык от такого шума за долгие годы одиночества. Друзья тоже решили не мешать коту и легли спать, закутавшись втроём в одно одеяло. Ну а Кристине и так было не холодно. Да и спать, на самом деле, не хотелось. Девочка сначала долго смотрела на звёзды, которые подмигивали ей с неба. Потом поглядела на избушку. А потом на то, как спит Ваня, обняв ружьё и подложив кулачок под голову.

Глава шестая, где все друг другу помогают

Утром никакой избушки на курьих ножках уже не было. Зато прямо перед палаткой стоял поднос с ещё горячей яичницей и большой тарелкой орехов. Кристине послышалось далёкое мяуканье. И хотя вокруг не было ни души, ребята громко поблагодарили пушистого друга. Солнце уже взошло и его лучи играли с лепестками цветов. Начинался волшебный день, полный удивительных приключений.

Друзья быстро добрались до Железного парка и стали осматриваться. Вокруг росли не очень высокие, зато широкие каменные и железные деревья причудливых форм. А между ними ржавели на солнышке старые автомобили, вроде тех, что встречались в их краях. Когда Горислава видела на горизонте Железный парк, то понимала, что он большой, но даже не представляла, насколько.

Белочка повернулась к Ване:

Ну что, куда нам теперь?

Ну, — мальчик запнулся и почесал в затылке, — водяные чипы хранятся в одном из этих деревьев. Но я не знаю, в каком. Папа говорил, что недалеко от входа. Но парк такой огромный, что и не разберёшь, что считать за далеко, а что нет.

Да уж, — крякнул Марек, — тут можно неделю искать. Ещё и бардак кругом!

Ёжик был прав: Железный парк явно переживал не лучшие времена. Ржавые машины и остатки рухнувших деревьев никого не удивляли, поскольку такое они видали и у себя. Но здесь ещё и валялись целые горы мусора! Тут и там друзья натыкались на бумажки, разбитые телевизоры, непонятные железки и разноцветные осколки. Самое странное было то, что мусор не выглядел старым. Будто его вывалили совсем недавно.

Ребята прогулялись по парку. Вокруг тишина, ни зверей, ни птиц — даже спросить некого. Всё шло к тому, что искать водяные чипы ребятам придётся долго.

Давайте разделимся, — предложил Ваня, — Так мы осмотрим парк в четыре раза быстрее. Вот, смотрите как выглядят эти чипы.

Трое друзей посмотрели на фотографию, которую мальчик достал из кармана.

Ага, — сказала Кристина, — давайте. Кто найдёт, кричите!

И полетела к высоченному дереву, что росло в начале парка. Вход в него был закрыт, вдобавок путь загораживал большой ржавый автомобиль с десятком маленьких колёс и длинным носом, задранным в небо. Но прозрачной девочке всё нипочём, она спокойно просочилась сквозь преграды. Внутри дерево оказалось сложным и извилистым, с кучей комнат и лестниц. Однако Кристина быстро справлялась с поисками, просматривая этаж за этажом.

Горислава выбрала соседнее дерево, не такое высокое, зато пошире. Поднялась наверх и влезла в дупло, осторожно огибая торчащие по краям осколки стекла. Внутри дерево оказалось пыльным и заброшенным. Всюду стояли столы и стулья, кругом возвышались горы бумаг. Похоже на то, что здешние жильцы вообще ничего не знали, кроме бумаги. Целыми днями только и делали, что носились со стопками белых прямоугольных листов туда-сюда.

Водяного чипа в бумажном царстве не оказалось, но Белочка не захотела покидать дерево так быстро. Она решила сделать это место чуть веселее. Нашла в ящике одного из столов фломастеры. Перевернула один из листов чистой стороной. И нарисовала себя с Мареком. И Кристину с Ваней. И сороку, которая больше не тащила очки, и крота, который теперь и без очков прекрасно видел. А ещё реку, ярко-красные маки, растущие посреди огромного поля и солнце, которое обнимало всё на свете ручками-лучиками.

Горислава повесила картину на стену и выдохнула. Теперь красиво!

Ванечка зашёл в низкое дерево из стекла и стали, пустое и тёмное. Он зажёг фонарик и поудобнее перехватил ружьё. Вдруг внутри встретятся злые хищники? Нужно быть готовым ко всему!

Мальчик обшарил на первом этаже каждый угол, но ничего не нашёл, кроме лестницы наверх. Но едва Ваня одолел несколько ступенек, сверху донёсся странный гул и скрип. Затем ещё. И ещё. Кто-то большой и тяжёлый спускался к Ване.

Мальчику стало страшно. Истории Гориславы про львов, тигров и медведей встали перед глазами. Ладно ещё если только лев. А если лев, тигр и медведь сразу? Никаких пробок не хватит на такую ораву!

Ваня вспомнил папины уроки и погасил фонарик. Нельзя допустить, чтобы хищник заметил его первым! Мальчик бесшумно спустился с лестницы обратно в зал и спрятался за высоким столом справа от входа. Шаги гремели всё ближе. Ваня поднял ружьё, наставив его на дверной проём. От волнения руки немного дрожали, но совсем чуть-чуть.

Наконец дверь открылась, и в зал вошёл высокий железный человек.

Кто здесь? — спросил он, — Если это хулиганы, лучше бегите прочь. Уж я вам уши откручу!

Ванечку робот не видел, поэтому мальчик решил не стрелять. Вместо этого он продолжил следить за странным созданием. Когда-то железных людей звали роботами, и их можно было встретить за день хоть сто штук. Но времена изменились, и теперь их не было даже у мальчика дома. Да и этот выглядел стареньким и даже передвигался с трудом.

Кто здесь? — повторил робот, — ну покажитесь! Слово робота, я добрый и никого не обижаю! Если вы не хулиганы, конечно.

Мальчик вспомнил рассказы папы о том, что роботы не умеют врать, и крикнул:

Я здесь! И я не хулиган!

И добавил:

Но если полезешь в драку, у меня ружьё есть!

С ума сойти! — робот гулко всплеснул железными ладонями — Настоящий мальчик! Живой!

Живой. А чего такого? Нас тут целая компания: и девочка Кристина, и белочка Горислава, и ёжик Марек.

Что же вам тут понадобилось, да ещё в такое время? — удивился робот.

Понимаете, дядя робот, — мальчик осторожно опустил ружьё, — я живу под землёй…

Робот понимающе кивнул.

У нас сломался водяной чип, и воды в кране больше нет. А у вас есть запасные чипы, я знаю.

Есть, Ваня. Только достать их нельзя. В парке поселились страшные хулиганы, которые всё ломают и крушат. Видел мусор снаружи? Долгие годы я присматривал в промзоне за порядком, пока они не пришли и не перевернули всё вверх дном.

Кто?

Я же тебе говорил. Хулиганы!

Ваня почесал в затылке. Нельзя возвращаться домой с пустыми руками, но даже если бы не водяной чип, разве можно бросать других в беде? Мама всегда говорила, что раз Ваня старший, значит должен помогать слабым. А робот казался таким несчастным!

Не волнуйся, дядя робот, мы прогоним хулиганов. Где они?

Вон там их штаб, — робот указал на стоящее рядом дерево, — и можешь звать меня Робиком-234, это моё имя.

Однако Ванечка пропустил слова робота мимо ушей, ведь его охватило сильнейшее волнение. Именно в это дерево, низенькое, почти без отверстий в стенах, зато с прозрачной крышей, полез Марек.

Марек не смог зайти в дверь так как она оказалась заперта. Зато у бетонных корней были дупла — или окна, как их называла выдумщица Кристина. Марек протиснулся в одно из них и оказался в мокром тёмном подвале. Вокруг не было ни души, а тишину нарушали только падающие с потолка капли. Пустота и тьма были хорошо знакомы ёжику, но сегодня они скрывали что-то нехорошее.

Ёжику тут не нравилось, это был совсем не похоже на его норку. Дома у Марека под потолком висела лампочка, кругом стояли шкафы и стулья, а также стол и газовая плита. Вкусно пахло травами и выпечкой. А здесь не было ничего, кроме лестницы на первый этаж и ещё потерянной кем-то красной кепке с большой буквой «М». Кепка понравилась ёжику и он сразу же натянул её на макушку. Странно, но он сразу почувствовал себя уверенней.

Марек вздохнул и пополз наверх, смешно вытягивая шею и фыркая «фыр-фыр-фыр». Р-р-раз, и люк поддался. Ёжик очутился в ещё одной тёмной комнате. И сразу почувствовал, что не один. Марек ощутил чужое присутствие, почувствовал на себе сотни недобрых взглядов. Я буду смелым, решил он, я не боюсь!

Вспыхнул свет. Засада!

Калаул! Влажеский лазведчик!

Марек оказался окружён грибами со всех сторон. Те самые мухоморы, что сломали мост, выбрались-таки из реки. Так вот кто здесь всё перевернул вверх дном!

Живьём блать! — вопил грибной вождь, тряся красной в белую крапинку шапкой.

В это время Ваня ударом ноги выбил дверь, ведущую в дерево. Ведь он был крепким мальчиком, да и защитный костюмчик придавал ему сил. Скорее! Скорее! Сломя голову Ваня бросился на шум.

Стоять!!! — закричал он, поднимая ружьё.

Однако что это? По всему дереву бегали грибы, а за ними гонялся огромный колючий клубок.

Ой-ой-ой!

Ай-ай-ай!

Товалищи! Калаул!

Один за другим, грибы выскакивали через разбитое стекло и бежали прочь, подальше от Марека, который в этот раз преодолел страх и наконец-то вспомнил, зачем ему колючки. Ёжик храбро колол грибных хулиганов. Когда последний из них выскочил с визгом в окно, Ваня и Марек высунулись наружу чтобы посмотреть мухоморам вслед.

Вытянувшись в длинную цепочку хулиганы неслись в сторону Каменной рощи.

Похоже, и это не последняя наша встреча, — проворчал Марек.

Ну и пусть, — ответил Ваня. — кто-то должен отучить их хулиганить!

Тут к ребятам прилетела Кристина, а за ней прибежала и Горислава. Увидев, что мальчики справились с бандой грибов, они с облегчением выдохнули. Кристина снова попыталась обнять Ваню, но опять пролетела сквозь него.

Загремело железо, и в дерево вошёл Робик-234 с двумя водяными чипами.

Держи, Ваня, это тебе. Один сразу поставите, а другой про запас будет. Не ходить же каждый раз, когда водопровод сломается?

Спасибо, Робик!

Пожалуйста, мальчик. Я очень благодарен вам за то, что прогнали хулиганов. Теперь я устрою здесь генеральную уборку, и скоро вы не узнаете Железный парк!

Попрощавшись с Робиком, друзья отправились дальше, к Каменной роще. В то самое место, что видела во сне Кристина и где ей обещали напомнить всё, что она забыла. Шли весело, обрывая по ходу съедобные ягоды и орехи. Марек сыто пофыркивал и напевал задорную песенку, а Горислава подпевала. Кристина болтала с Ваней, расспрашивая о том, как ему живётся под землёй. Развлекая мальчика, она танцевала с падающими листьями; каталась верхом на капельке росы и дёргала солнце за лучи, почти так же ловко, как Горислава.

Глава седьмая, где всё становится на свои места

Наконец, на горизонте показались каменные деревья рощи. Их оказалось очень много, много больше, чем можно было представить. Здесь камень тесно переплёлся с деревом и застывшим воздухом, который, как внезапно вспомнила Кристина, назывался стеклом. Яркие красные кроны из черепицы со сторожевыми флюгерами-петушками украшали камень, а железные следы многоколёсных гусениц оплели землю вокруг рощи. Солнце смотрелось в тысячи зеркал Каменной рощи, рассылая по окрестностям солнечных зайчиков.

И только людей что-то видно не было. Вся эта красота стояла пустой и тихой, будто игрушки, убранные в кладовку. Только ветер игрался на бетонных тропинках рощи.

Попасть внутрь оказалось непросто. Друзья с негодованием заметили снующих туда-сюда грибов, которые деловито стаскивали мусор на тропинки, чтобы построить баррикады и не пропустить путников. Со времени последней встречи хулиганы заметно подросли и заматерели.

Ууу, вредители! — погрозил кулачком ёжик, которому мухоморы порядком надоели.

Да пустяки, — отмахнулась Горислава, — обойдём!

Однако сколько они не искали проход в Каменную рощу, все пути оказались перекрыты мухоморами.

Есть идея, — сказал Марек, — давайте попробуем пройти внизу.

Это как? — удивилась Горислава

А так, — ёжик показал на лежащий на земле железный блин, — Ваня, помогай!

Вдвоём друзья приподняли блин и оттащили в сторону. Их глазам открылся круглый лаз, ведущий куда-то вниз.

Ой, мне как-то не по себе, — вздрогнула белочка.

Не бойся, — сказала Кристина, до этого молчавшая, — пока мы вместе, нам ничего не страшно.

А если там встретятся львы? Или тигры?

Мне кажется, — ответил, немного подумав, Марек, — львы, тигры и медведи спят. Когда-то они свободно гуляли по земле и натворили немало бед. Следы их художеств остались по всему лесу. Но сейчас они спят. И завтра будут спать. А может и послезавтра тоже — неделю назад они точно спали, так почему бы им не поспать ещё?

Давайте спускаться, не то нас грибы заметят, — деловито сказал Ваня. Мальчик зажёг фонарик и первым полез вниз. Тот, кто когда-то сделал этот лаз, позаботился об удобных поручнях, которые уходили далеко во тьму.

Внизу друзей ждала огромная бесконечная пещера, освещённая тусклыми лампочками. На полу горками лежали очень странные вещи: забытые кем-то шляпы, очки, часы… Несколько коробок от пиццы — видимо и здесь жили любители полакомиться вкусненьким. А ещё всюду валялись охапки странных прямоугольных бумажек с портретами незнакомых людей. Наверное, когда-то они что-то значили, но что именно, никто не помнил.

Зато внизу не было ни грибов, ни хищников. Друзья пошли гуськом, внимательно осматривая всё вокруг. Было похоже на то, что в тёмных ответвлениях тоннеля жили дружелюбные осьминоги — оттуда высовывались щупальца и приветливо махали ребятам, пытаясь нащупать их в темноте. Кристина быстро вела друзей за собой. Девочка то отлетала далеко вперёд, то возвращалась.

Вы слышите? Слышите? Телефон звонит! Я слышу!

Друзья не знали, что такое телефон и решили разобраться в этом.

Раз телефон звонит, — шёпотом предположила Горислава, когда Кристина в очередной раз улетела, — значит телефон — это какой-то колокольчик?

Колокольчик? Как у коровы? — Удивился Марек. — Я думал, Кристина видела во сне плюшевого медведя, а не корову…

А может это такой домашний мишка, который пасется на лугу с колокольчиком? — предположил Ваня.

Все рассмеялись.

Вскоре друзья набрели на ещё одну лестницу, уходящую вверх. Кристина прислушалась к звонящему в её голове телефону и сказала подниматься. Первой взлетела вверх, пролетела сквозь металл и вернулась.

Всё в порядке, наверху грибов нет. Можно вылезать!

Первым вылез Ваня и сразу стал целиться куда-то из ружья.

Всё чисто! — зачем-то крикнул он в лаз, хотя вокруг, если честно, хватало всякого мусора. Что было «чисто», решительно непонятно.

Следом ловко выскочила Горислава. Зато когда Марек полез по скобам, верхняя отломилась, и ёжик шлёпнулся вниз.

Всё в порядке, я почти не ушибся! — закричал он снизу.

Как же ты поднимешься наверх?! — всплеснула лапками Горислава.

Придётся искать дорогу в обход, — вздохнул Марек, — не ждите меня, я вас сам найду! Идите к телефону, там Кристинку ждут!

Вокруг них раскинулась большая каменная поляна со статуей какого-то дяденьки в самом центре. Кристина показала рукой направление и они пошли. По дороге им не встретились грибы, зато огромный, невесть откуда взявшийся паук, напрыгнул на Гориславу. Многоногое чудище хотело замотать белочку в паутину, но Ваня посветил пауку фонариком в глаза, и тот убежал.

Да уж, теперь я по… по… поняла, почему Нора выткала паука на свитере, — протянула Горислава. — Какие же тут все злые. У нас дома паучки добрые!

И маленькие, — проворчал Ваня.

Они провожали паука взглядами, пока он не спрятался в дереве со странной надписью. «Га-стро-ном» — задумчиво прочитал Ваня. И предположил:

Это, наверное, так паучье логово называется. Гастроном. Потому что наскочит такое страшилище и сразу ом-ом-ом.

Да нет же, — хихикнула Кристинка, — это значит, там внутри что-то вкусненькое! Я точно знаю! Только вот откуда знаю — не помню.

Друзья пошли дальше, перелезая через огромные машины с задранными хоботами. И вот тут Ванечка попал в ловушку. Мальчик наступил на лежащую на земле совершенно ничем не примечательную сетку, и она мигом обхватила его и взмыла вверх. Мальчик оказался подвешен высоко-высоко между двумя каменными деревьями. Да так, что даже Горислава не смогла к нему добраться.

Идите без меня, — крикнул им Ваня. А я Марека подожду! Узнайте пока, что там хочет эта корова или кто это там звонит? Бегите скорее и возвращайтесь!

И они побежали. Точнее Кристина полетела, а Горислава поскакала во всю прыть. Всё ближе и ближе раздавались телефонные трели, даже белочка уже слышала странное мелодичное звяканье. Звук стал ближе, и девочки поняли, что он идёт из дерева впереди. Не низкого, не высокого, а самого обыкновенного — вокруг таких росло штук пятьдесят.

И тут подружкам вновь выпала встреча с настырными мухоморами.

Ага! Вот мы и встлетились!

Огромный красный гриб перегородил вход в дерево и запрыгал на месте от злорадного нетерпения. Горислава заметила, как сильно тот вымахал. Она бы уже не решила вот так вот запросто ткнуть в него палкой. Но тут ей пришла в голову другая идея.

Ух я вас! Ну я вам покажу! Л-ластлеляю!

Лети, Кристина, я его отвлеку, — сказал Горислава девочке, и потянулась к солнечным лучам. Быстро выдернула один и сплела на его конце петлю. — Лети!

И девочка полетела так быстро, как только могла. И вот она уже внутри дерева, среди переплетения лестниц и бетонных перекрытий. Двери, коврики, лампочки. Звонок. Всё было ей смутно знакомо, будто она жила здесь когда-то, а потом переехала и забыла.

Сейчас она вспоминала эти выкрашенные зелёным подъезды, эту пыль и дерматиновую обивку дверей. Вспоминала не только их, но и слова, которые всё это обозначали. А потом она оказалась — вот ещё одно забытое слово — в квартире. И тут, в компании старого дивана, накрытого покрывалом с вытканными розами, телевизора, книжного шкафа, хранящего больше интересных историй, чем копилка богача — денег, стояла дубовая тумбочка. На ней сидел плюшевый мишка, совершенно игрушечный, неживой, не такой как во сне. И стоял телефон. Странный предмет с крутящимся диском для набора номера и витым проводом. И он звонил. Звонил. Звонил.

Нужно снять вот эту штуку сверху, кажется она называется трубкой, поняла девочка. Но как, если ничего тяжелее солнечных лучей Кристина не поднимала? Телефон продолжал трезвонить.

Да замолчи ты! — в сердцах крикнула девочка и непроизвольно попыталась схватить его. И внезапно почувствовала — ей даже пришлось вспомнить, что такое чувствовать; осязать предметы — пластик под пальцами.

Она сняла трубку и приложила к уху. Алло! В трубке зазвучал её собственный голос. Голос рассказывал о Каменной роще, и как львы, тигры и медведи вырвались на свободу, навсегда изменив мир. И что мир отдохнул от этих странных и немножко пугающих событий. Кристина в трубке сказала, что настало время всё вспомнить и всё начать сначала.

С каждым словом, с каждым воспоминанием Кристина ощущала изменения в себе. Пока, наконец, не превратилась в самую настоящую девочку! Она вдохнула пыльный воздух, потрогала дубовую тумбочку. Обняла игрушечного медвежонка. В трубке теперь молчали, но девочка всё понимала без слов. Понимала и помнила. Это и был обещанный подарок. Вернее, его часть. Другая часть ждала её в Каменной роще. Ведь самое большое сокровище — это верные друзья.

К выходу из каменного дерева, которые, как она вспомнила, называются домами, Кристина спустилась пешком. Как спускается каждый обычный человек, кроме тех, конечно, кто пользуется лифтом. Во дворе отдыхала Горислава, которая всё-таки умудрилась связать мухомора солнечным лучом. Мухомор извивался и пытался вырваться.

Ууу, вредина, как же ты надоел, гадкий грибище!

Кристину переполняли новые, пока ещё непонятые силы. Она сердито хлопнула в ладоши. Притопнула каблучком, дунула — все мухоморы по всей Каменной роще тут же поднялись в воздух. И — фьюить! — полетели вверх тормашками в самую дальнюю часть леса. Там, приземлившись, грибы немедленно вросли в землю, став самыми обычными мухоморами.

Ничего себе, — удивилась Горислава, — ну ты даёшь, Кристинка!

Будут знать как хулиганить! Пусть посидят смирно и подумают о своём поведении!

Белочка во все глаза глядела на преобразившуюся подружку.

Тут подоспели Марек и Ваня. Оказалось, ёжик отыскал мальчика и, изучив западню, нашёл верёвку, на которой держалась сетка. Тогда Марек притащил из ближайшего дома матрас и положил точно под Ваней. Поэтому, когда ёжик перегрыз верёвку, мальчик упал на мягкую, пружинистую поверхность и не ушибся.

Друзья обнялись, и особенно счастлива была Кристина. Впервые она могла обнять мальчика по-настоящему! Да и Ваня очень этому обрадовался и даже немножко покраснел.

Кристина, — сказал он, — пошли со мной! У нас в убежище места — завались! И мама с папой будут счастливы, вот увидишь!

А давай, — обрадовалась девочка. — А в гости к Гориславе и Мареку ходить будем?

Ну конечно будем, — ответил Ваня, — мы же друзья!

Глава восьмая, в которой всё заканчивается хорошо

Обратная дорогая оказалась короткой и весёлой. Компания вышла из Каменной рощи и по дороге в Железный парк снова встретила кота. В этот раз домика на курьих ножках не было, и Бабы Яги, как ни странно, тоже. Ни спящей, ни бодрствующей. Зато кот, как увидел Кристину, так сразу давай тереться об ноги.

Мур-мур-мур, — говорит, — мяу-мяу-мяу!

Пришлось и его с собой брать. Так даже лучше, сказал Ваня, будет мышей ловить да песни петь. А мы его сметаной за это угостим. Кот с ленцой покосился на мальчика, мол, ещё посмотрим, кто будет мышей ловить, но в глубине души был польщён приглашением и вёл себя очень воспитанно.

А в Железном парке компания заглянула в гости к Робику-234, и Ваня смазал ему суставы найденным в одном из зданий машинным маслом. Теперь металлический человек снова мог быстро ходить и не скрипеть. И помог ребятам починить мост через реку. Вот так вот, с шутками да прибаутками, друзья дошли до Спящей птицы, чьи украшенные пропеллерами крылья по-прежнему прижимались к земле.

Настала пора прощаться. Ваня, Кристина и чёрный котик направлялись к Ване домой, в убежище. В лесу говорили, что эти подземные квартиры так хорошо защищены от всякой напасти, что даже хищники не страшны.

Кристина, а тебе не жалко было в обычную девочку превращаться? — спросила Горислава. — Раньше ты летала, а теперь по земле ходишь, как все.

Милая Горислава, — рассмеялась Кристина и глаза её засияли

особым волшебным светом, — я до сих пор могу летать, просто теперь у меня появился выбор!

И девочка взлетела высоко-высокого, прихватив с собой Ваню в его бронированном комбинезончике. А затем они плавно опустились, крепко держась за руки.

Долго ли, коротко ли, но все слова были сказаны. Горислава с Мареком помахали друзьям напоследок, и вернулись на родную поляну к огромному светлому дубу.

Дело шло к ужину, зверьки устроились у ёжика на кухне. Марек замесил тесто. Они в четыре лапы раскатали огромный корж для пиццы и поставили его в духовку. А потом споро нарезали начинку: сладкий перец, маслины и оставшиеся с прошлого раза подосиновики.

Как думаешь, мы ещё увидим Ваню и Кристину? — спросила Белочка.

Конечно! — ответил Марек. — Куда они без нас? И помощи просить придут, и за советом, и просто поиграть. Сколько будем на свете жить, столько Ваня с Кристиной приходить будут. Ну или другие мальчики и девочки. Петя и Оля или, например, Ева с Адамом. Всем поможем, всем рады!

Скорей бы, — вздохнула Белочка, — я уже соскучилась!

И хотя наша сказка заканчивается и места в ней практически не осталось, скажем напоследок, что её мечта вскоре сбылась.

Самое удивительное в нашем большом лесном приключении то, что всё это поместилось на волшебном свитере трёхголовой паучихи Норы. Да и многое другое тоже. Весь лес поместился на шерстяном полотне! И все звери, вытканные Норой были весёлыми и счастливыми. Он пели, плясали, водили хороводы вокруг огромного дерева. И не было этому ни конца ни начала.

Что же до львов, тигров и медведей, они никого не обижали, потому что и в самом деле крепко спали. Ёжик всё правильно про них понял.

И если всем нам хоть немножечко, хоть чуточку повезёт, эти зубастые хищники больше никогда не проснутся.

_______________________________________

Автор: Денис Скорбилин

Март 2016

P.S. Понравился рассказ? Помоги автору попасть в сказку!

Приватбанк:

4731 1856 0653 3203 (грн)

Webmoney:

R378139580782 (руб)
Z231541237985 ($)
U337002293181 (грн)
Шёпот нейронных сетей

Шёпот нейронных сетей

Ты хоть сам понимаешь, что отчебучил? — директор лаборатории Пётр Владимирович Сальцев, окрещённый за редкое сочетание фамилии и фигуры «Салом», вытер ладонью потный лоб. — Слышишь меня, Лёшенька? Ау!

Алексей кивнул. Он понимал. Но повернись время вспять, поступил бы точно так же.

Мы по плану еле шпарим, употели — хоть кулер на жопу вешай! А ты чуть всё не просрал! Запихал туда… это… Ну…

Начальник отдела нейронных сетей Алексей Чозин склонил голову. Не столько потому, что ему было стыдно, сколько в знак признательности за то, что взбешённый Сальцев всё же старался подбирать слова.

Лёша… Ну ёптиль. Я ж всё понимаю. У тебя горе, ты потерял близкого человека… Но так Леру не вернёшь. Что конкретно ты загрузил? Фотографии, переписки, видео? Ага. Допустим. А на генерацию что поставил?

Текст, — хрипло ответил Алексей. — Шестьсот гигабайт текста вышло.

И чо там? Небось, муть какая-то? — брякнул Сальцев, умудрившись соединить хамскую бесцеремонность с вкрадчивыми сочувственными нотками.

Возникшая к начальнику симпатия растворилась без следа. Это был всё тот же бестактный Сало, с которым они собачились с первого дня, когда коренастый, пузатый, ничего не понимающий в технике мужик забрался в директорское кресло.

И вот ради этого ты нас подставил. Ладно бы меня! Но твои друзья все под увольнением, если не хуже! Думаешь, я не знаю, что они тебя покрывают? А помнишь, кто заказчик? Вашей банде саботаж вписать — как два пальца обоссать!

Кем был их заказчик, Лёша помнил. Именно с подачи «таинственного» заказчика им и втюхали Сальцева, который до работы в институте носил одежду без погон разве что в школе.

Нет времени возиться, не то всю шайку-лейку отправил бы варежки шить. Мы… это… посовещались. Решили сеть не откатывать. Некогда. Всё равно чему-то новому она с твоим семейным архивом научилась. Если контрольные тесты КТ-система сдаст, считай, выкрутились.

Чозин неопределённо кивнул. Десять лет он горел нейронными сетями, застав ещё зарю эпохи. Построил свою, продвинув отрасль далеко вперёд. Но всё это осталось в прошлом. Сейчас сети практически не волновали Алексея. Он просто хотел, чтобы этот разговор закончился.

И это, Лёша… Отдохни-ка две недельки дома, приди в себя. Психолога тебе выписали, проверь почту. Ты нужен нам, но… нормальный. Если не оклемаешься — пиши по собственному.

Выйдя из кабинета, Алексей зашёл к себе в отдел, перебросился парой слов с коллегами и раздал указания. Он не знал, вернётся ли сюда когда-нибудь, так что перепроверил годовой план обучения сети. Внёс пару комментариев, оставил указания лаборантам и подписал все накопившиеся бумажки. Зашёл к айтишникам, поговорить с Федькой, но того почему-то не было на месте. Тогда Чозин повесил рабочий халат на спинку кресла и ушёл.

 

***

 

Пункт охраны, где хранились личные смартфоны. Автомобиль. Магазин. Дом, в котором пусто и пыльно. Большая и утомительная одиссея маленького человека.

Теперь Алексей редко убирался в квартире. Незачем. Он включил плиту и поставил кастрюлю на огонь. Наварить макарон, с сосисками и кетчупом, будет самое то — как мама готовила в детстве. Лера морщила нос от такой кухни, берегла фигуру и вводила продуктовую диктатуру. Но теперь Лёша один. Ему не для кого беречь себя.

Макароны получились отменные, но он съел их без аппетита. За едой просмотрел почту — сочувственные письма коллег и ненужные контакты психолога. Ещё в папке «Спам» нашлось письмо о взломе профиля давно заброшенной сетевой игрушки. Взломы социальных сетей расследовались службой безопасности и к ним относились серьёзно, а вот на подобную ерунду безопасники плевали с высокой колокольни. Как и сам Лёша — пусть вор натягивает его виртуальную кожу и мчится к новым рекордам. Скатертью дорожка! Вымыв тарелку, Чозин прошёл в кабинет и сел на диванчик, помнивший лучшие, полные спонтанной любви, времена.

Шестьсот гигабайт — это много, но не критично. Сисадмин Федя помог обойти защиту на рабочем ПК, и Лёша залил данные в личный планшет, тайно пронесённый мимо охраны всё тем же Федей. Пару лет назад Лёша переплатил безумные деньги за максимальную комплектацию планшета с «терабайтником», будто чувствовал, что когда-нибудь пригодится. Пригодился. Но лучше бы он почувствовал неладное в ту самую субботу, и повёз Леру куда угодно, только не в тот чёртов торговый центр.

Алексей запустил программу-ридер. Конечно, Сало прав, нейронного чуда не случилось, да и не могло случиться. Нейронные сети не искусственный интеллект, а переписка и фотографии — не дамп головного мозга. Да и сам он не нейромант из фантастического фильма. Но в набросанной компьютером ахинее всё равно проскальзывали знакомые нотки. И в жизни не осталось ничего, что было бы важнее этих случайно совпавших слов.

 

Когда я вернусь, пойдём бирюзовые салфетки яичница вместо но. Покупать мороженое жемчуг дедлайн.

 

Это из самого начала, когда нейросеть ещё не понимала, что за конструктор вывалили на неё. Их модель сети строилась на обучении с учителем, и Алексей месяц кормил Машине изрезанную на куски жизнь, вручную выставляя приоритеты перед стандартной программой обучения. Порой даже подправляя алгоритм обработки оперативных данных. И всё для того, чтобы прочитать с экрана «когда я вернусь» и опустить планшет дрожащей рукой. Строчки прыгали и расплывались. Лёша не плакал с раннего детства, когда сначала семья, а затем и двор сломали замечательную способность выпускать пар. Но сейчас ему некого было стыдиться.

Проморгавшись, он зацепился за «бирюзовый», вспомнив, как Леру веселила его неспособность различать оттенки цветов. Он действительно мог перепутать синий с зелёным, а бирюзовый вовсе был слепым пятном. Однажды Лёша вызвал такси и метался по стоянке, пытаясь понять, какая из машин бирюзовая. Оказалось — та, что стояла перед носом. Лера очень смеялась, когда узнала. «Покупать… дедлайн». В такие моменты Алексею казалось, что компьютер смеётся над ним.

 

Дедлайн случился в субботу, когда они поехали на открытие торгового центра. Должна была выступать местная группа, магазины обещали сумасшедшие скидки. Но в итоге ни концерта, ни скидок не было: фанатик из ИГИЛ подорвал себя, обрушив большую часть здания. Следствие потом установило, что сраную халабуду строили с неслыханными нарушениями. Видимо никто не верил в то, что ледяной ветер истории доберётся и до этих краёв. В результате Алексея достали из-под завала живым, а Леру — нет. Вот так бывает.

Так бывает. Сначала торговый центр возводится на земле, где нельзя строить ничего крепче коровника. Затем директор и прораб вступают в соревнование «кто больше сопрёт со стройки»; рабочие отважно борются за «бронзу». А потом безумный исламист, видевший Коран только на картинке, заезжает на шахид-мобиле на паркинг и подрывается.

Всё это Лёша узнал позже, когда очнулся в больнице. Там, в тот момент, он ничего не понимал. Они шли с Лерой по второму этажу, выбирали себе кроссовки в поход. Снизу донёсся оглушительный хлопок, и сразу погас свет. Здание завибрировало, будто под ним заворочался пробудившийся дракон. В воздухе повис низкий, нарастающий гул. Люди кричали и метались в поисках выхода, Лера тянула за руку и показывала куда-то. Но всё это было пустой и бесполезной суетой. Пол под ногам стал проваливаться, сначала медленно, будто в slo mo видео, затем быстрее. Ещё быстрее. Сверху посыпались аккуратные квадратики подвесного потолка. Последнее, что запомнилось — ощущение свободного падения.

 

Из омута воспоминаний Алексея Чозина выдернул телефонный звонок. Звонил не мобильный — тот разрядился ещё по дороге домой и валялся где-то на кухне — городской. Это был его друг сисадмин Федя, главный эксперт по открыванию вина без штопора при помощи полотенца и столба.

Здоров, Чоузен Уан! — схохмил Федя, — узнал про твой отпуск. Мэн, если нужна помощь, не стесняйся, окей?

Алексей поблагодарил и сказал, что всё хорошо. Надо ещё маме позвонить, подумал он, чтобы не волновалась и не приезжала. Поймав мысль, он хотел немедленно её исполнить, но сначала нужно было отделаться от Феди. А тот, как назло, только набирал обороты.

Слушай, старик, мы все очень беспокоимся. Сало сказал, тебя могут снять с проекта. Камон! Соберись, ладно? Сало ругается, но мы тесты погоняли — не так уж ты всё и запорол. Возвращайся, в общем. Встретимся на днях?

Лёша пообещал.

Эх, я бы тебя с новой подругой познакомил, но она малость двинутая. Ну, знаешь, вся такая за мир во всём мире, и против системы. Если проболтаешься, где мы работаем, она нас прибьёт. Я соврал, что в банке админю, ха-ха-ха. Но девка крутая, запала на меня, прямо «Тысяча и одна ночь». Зовут Жасмин, как принцессу из Алладдина, и сама такая чернявая, вёрткая. Я тебе…

Лёша повесил трубку. Восточные принцессы были не в его вкусе.

 

***

 

Поговорив с мамой, он включил телевизор и попробовал посмотреть демо-видео, сделанное когда-то для Сала. Это была компьютерная модуляция двух сценариев работы нейронной сети в качестве КТ-системы. В первом звено боевых дронов атаковало полевой лагерь террористов. Роботы получали цели от нейронной сети, которая в режиме реального времени анализировала потоки информации со смартфонов, радиочастот и камер наблюдений.

Во втором видео нейронная сеть координировала действия полиции и спецслужб, чтобы предотвратить серию терактов в городской застройке. По правде сказать, Лёша не любил второе видео. Оно оказалось для него слишком личным.

Многие считали, что после пережитой трагедии Чозин уйдёт с головой в работу. Положить жизнь на то, чтобы отомстить — красивая, должно быть, история. Если смотреть со стороны. Но Лёша не смог. Он закончил то, что должен был и сделал работу хорошо, но больше не горел ей.

Поэтому глядя на огонь, охватывающий палатки и гантраки террористов, и зная, что на счету дронов десятки успешных операций, Чозин не чувствовал радости. Вообще ничего не чувствовал, кроме огромного внутреннего напряжения и усталости. Он знал, что как бы хорошо они не натренировали нейронную сеть, она обязательно ошибётся. Или, что ещё хуже, примет правильное решение. Как приняла в тот день, бросив все силы на предотвращение бойни на стадионе и захвата воинской части, списав посетителей небольшого торгового центра в неизбежные и малозначительные потери.

Он переключился на выпуск новостей, но там опять были военные сводки с далёких фронтов, где непонятные полуреальные люди выпускали друг другу кишки. Ещё хуже были местные новости: репортажи из городского парка развлечений, открытие театра, станции метро. Счастливые беззаботные лица. Лёша выключил телевизор, и внезапно задумался, сколько же глаз наблюдают за ним прямо сейчас?

Ну, телевизор — понятно. Смарт-разработка с камерой для видеочатов даже режиме ожидания делает снимки в низком разрешении. И, конечно, сливает картинки КТ-системе. При включении фотографирует в максимальном качестве — в этот момент телик обращается к Интернету за обновлениями ПО и зашифрованную фотографию легче спрятать в потоке байтов. О смартфонах с планшетами и говорить нечего.

Менее очевидно, что датчики движения сигнализации работают не только во время боевого дежурства, но и просто регистрируют перемещения обитателей. В обычном режиме это делается редко, но если нейронная КТ-система определит домохозяйство как опасное, датчики начнут сливать перемещения в режиме онлайн. Дактилоскопический дверной замок сливает отпечатки полиции, это даже прописано в лицензионном соглашении, которое всё равно никто не читает.

Во всём этом нелёгком деле сбора первичных данных самое главное — не спалиться. Но так как все современные Wi-Fi роутеры в теме, и это не проблема. Трафик маскируется, шифруется, дробится так, как нужно КТ-системе.

Эти молчаливые глаза в любой момент могут превратиться в деятельных помощников. Человек под особым наблюдением ещё только возьмёт в руки раритетную опасную бритву, как к нему уже отправится экипаж «Скорой». И, уж конечно, дверь врачам откроется сама. Человеку потом объяснят, что он её забыл закрыть. Человеку вообще всё можно объяснить, особенно если потом.

Чозин отключил бы всю эту электронную хренотень, но альтернатива была ещё хуже. Чересчур закрытый от мира индивид автоматически попадал под усиленное наблюдение.

Вздохнув, Алексей снова включил планшет. Ему нравилось читать эти бессвязные строки. В отличие от фотографий и реальных записей, они не принадлежали прошлому.

 

…кабанчиком поедем на пляжи, будем есть землянику, пить сок из трубочек, и ещё зонтики чтобы торчали. Я… я буду. Зонты круглые красные, погода хорошая, дождь, зелень, купальный сезон…

 

Алексей без труда вспомнил, каким именно кусочком их жизни вдохновлялась система. Это из обсуждения первого совместного отпуска. Тогда в Институте ещё не ввели нормы секретности, и можно было сидеть в мессенжерах с рабочего места. Они долго выбирали страну, условившись ехать непременно в Азию. Ловили дешёвые билеты, выпрашивали отпуска, изучали номера отелей, надев шлемы виртуальной реальности.

И потом лежали на песке под мерное дыхание океана. Шшшу-шшшшу — вода набегала на берег и снова отступала, танцуя. Приторные коктейли пьянили не столько щедрой дозой спиртного, сколько необычным сладким вкусом и ощущением сытости от каждого глотка. А вот заниматься любовью на пляже им не понравилось — оба с ног до головы пересыпались песком. К тому же, как Лёша и Лера запоздало поняли, за ними наблюдали местные мальчишки, вышедшие на ночную рыбалку. Годы спустя это чуточку стыдное воспоминание обернулось поводом для шуток и подначек. Как и другая история, уже из свадебного путешествия на Тай, когда за Лёшей увязалась проститутка. Отчаявшись заполучить в Лёшином лице клиента, ночная бабочка задрала подол платья, обнажив внушительного вида мужского прибор.

 

В дверь позвонили. Это оказался курьер, зачем-то привёзший роллы и «Чуку». При виде двух комплектов приборов в пакете у Алексея подкатил к горлу ком. Должно быть, оставленный без присмотра холодильник решил подкормить хозяина. Странно — после возвращения из больницы Алексей перепрограммировал его, убрав автоматические заказы еды. Хотя у «умной» техники частенько случаются программные сбои. Наверное железка просто откатилась на предыдущие настройки. В любом случае, это было подозрительно, ещё и в день взлома игры. Чозин пообещал себе разобраться с холодилкой, однако сразу забыл об этом.

Есть не хотелось, но деньги уже списались с карты, и препираться с курьером было бы глупо и утомительно. Поэтому Лёша вытащил пару бумажек из кошелька на чай и поблагодарил неприятного мужчину восточной внешности. Таких джигитов легко представить за пулемётом гантрака в разгар очередной «войны Тойот».

Горячие роллы остыли по дороге, да и на вкус оказались не ахти. Ну и чёрт с ними. С ними, с этим арабом и со всем миром.

 

***

 

Чозин снова попытался вернуться мыслями в свой первый отпуск, проведённый вместе с Лерой. Но мысли уже сбились и вместо воспоминаний о вкусе тропических фруктов и как они записались на курсы кайтинга, вспомнился отель. Белоснежная терраса с каменными изваяниями драконов. Мраморные ступени, чистый крупнозернистый песок, лежащий почти вровень с нижней ступенью. Огромное чёртово колесо, откуда открывался потрясающий вид на побережье. Весёлые туристы, аниматоры, мороженщики, музыканты…

Несколько лет назад он видел спутниковые снимки оттуда и нашёл это место. На приличного качества фотографиях не было ни торговцев мороженым, ни артистов. Перед сгоревшим отелем ржавели разбитые автомобили. Статуи драконов исчезли. Должно быть, каменные животные расправили крылья и улетели туда, где люди ценили дыхание бриза, а не сквозняк исторических перемен. И только колесо обозрения выглядело точь-в-точь как тогда. Только желающих прокатиться не было.

Как писал один из любимых Лерой писателей, мир сдвинулся с места. Это правда. Однако сам факт этого движения — страшная военная тайна. По телевизору сплошные фестивали и театры. А теракты, революции и кризис — досадные недоразумения в реке времени, которые наверняка рассосутся сами собой.

 

За окном промелькнул тёмный силуэт. То ли птица, то ли чей-то любопытный квадрокоптер. Интересно, подумал Чозин, я всё-таки под наблюдением или нет? Ситуация располагает. Всё-таки стоит позвонить к психологу, чтобы они не беспокоились. В раздумьях он подошёл к телефону, заодно проверяя автоответчик. Три сообщения от Феди. Слушать их он не стал. Звонить психологу тоже. Вместо этого Лёша снова вернулся к планшету. Машинально проверил почту — новое письмо от психолога, письмо Феди и уведомление о странной активности холодильника. Чёрт, надо бы разобраться с этим, подумал Алексей. Но разбираться не стал. Слишком, слишком много дел для одного человека.

 

Яблоки купи, купи счастье, купи золотую ленту с красной строчкой. Купи морковь, испеку пирог на ужин, как ты любишь. И купи ещё месяц, хорошо? А я… я… я.

 

Алексей вздохнул, прокручивая текст далее. Он хотел бы купить хоть месяц, хоть неделю, час, минуту. Но такие вещи не продаются в магазинах. Зато можно купить снотворное или мощный фен…

 

…буквы вытягиваются в строку, мой милый Чубарый…

 

Чубарый — так его называла Лера в память о каком-то коне из любимой детской книжки. Однажды он сильно застудил лёгкие на катке и несколько дней лежал с температурой под сорок. А Лера поила чаем с малиной, давала лекарства по часам и гладила по голове, приговаривая, что вылечит своего Чубарого, свою бедную лошадку. Прозвище пристало, тем более, что на работе Чозин действительно пахал как конь. Лёша почувствовал укол совести из-за того, что так и не нашёл времени прочитать эту книжечку.

 

Буквы появляются из ниоткуда, они вокруг меня и вместо меня или, купи батон возле дома, и есть я. Я, я, я. Я – яблоко. Я – ясень. Я – Я. Пока есть буквы, есть и я.

 

Спроси кто-нибудь Чозина, зачем он поместил в память нейронной сети осколки своего счастья, он бы обязательно соврал. Или свёл разговор к тому, чего не хотел и на что не рассчитывал. О том, что нейронная сеть не искусственный интеллект, а его антипод. Как паучьи кружева отличаются от неумелой поделки молодой ткачихи, так и сеть отличается от подлинного интеллекта. Сеть бездумна, она просто переваривает входящие потоки информации, анализирует, сравнивает, делает несложные выводы. Это улей, прыжок богомола, полёт птицы. Красивое и завораживающее зрелище. Правдоподобное.

Была ещё одна вещь, о которой он никому не сказал. Он залил свой, как это верно окрестил Сало, «семейный архив» не как простые данные, которые сеть и без того пожирает терабайтами. Он добавил их в куда более компактную и важную эталонную базу, вплетая осколки разбитой судьбы во все последующие вычисления.

 

Так много букв, но я. Океан такой большой. Хочется спать, я приготовила тёплый салат. Макароны, макароны, макароны – давай лучше пойдём. Мне снились океанские шторы, тёплый летний вечер, мы. Это просто тёплый салат, Чубарый, просто тёплый салат.

 

Чозин почувствовал слабость в теле. На лбу выступил пот, во рту пересохло. Это было… странно. Неужели роллы испортились? Этого ещё не хватало! Он продолжил читать, невпопад тыкая по огромному текстовому файлу, выбирая кусочки поближе к концу, где система выдавала наиболее правдоподобный текст. Планшет тормозил при прокрутке и грелся — ворочать такой текстовой махиной непросто даже для современной электроники.

 

…я и есть буквы, а где ты, мой Чубарый, где ты бродишь? Расскажу, ребята, вам о зверятах, Чубарка, Чубарик, Лёшка, я тебя спасу, я тебя выхожу, баночки поставлю, поставлю чай, баночки…

 

Где? Где же я? — Отчаянно спрашивал себя Алексей, пытаясь удержаться за привычную реальность и не провалиться в подступающую из районов периферийного зрения черноту. Планшет выпал из ослабевших рук, глаза закрылись. В наступившей темноте уже некому было вздрогнуть от шума замков на входной двери.

 

***

 

Его мягко качало, будто лодку в отрытом море. Сознание возвращалось медленно, как волна отступает от берега, оставляя на песке таинственные сокровища. Гладкие стёклышки, ракушки, скрюченный Алексей Чозин вглядывается в окружающую темноту. У него что-то на голове. Ничего не видно, трудно дышать. Пол под ногами плавно поднимается и опускается. Лодка? Нет, автомобиль. Голова ударилась о что-то мягкое, он попытался выпрямиться, но получил болезненный удар по почкам. Больно! Над ухом злой мужской голос выругался на незнакомом гортанном языке. Ещё удар. В разговор вступил женский голос, более мелодичный.

В глаза ударил свет — чья-то рука сдёрнула мешок с головы. Лёша лежал на полу автомобиля в ногах огромного бородатого мужчины в джинсах и майке, похожего на недавнего курьера. Запястья стянуты клейкой лентой, ноги затекли и, кажется, тоже связаны. Рядом с бородачом сидела смуглая темноволосая женщина в брючном костюме и смотрела прямо на Лёшу.

Поднимешь голову — будет больно. Понял? — тёмные глаза изучали Алексея.

Да. — прохрипел Чозин. — Понял.

Хорошо. Мы выкрали тебя из квартиры. Кто нас видел?

Голос звенел сталью, но на мягких согласных кутался в бархатные кошачьи нотки.

Не знаю… — слова давались с трудом, язык еле ворочался и хотелось пить. — Не знаю! Но… много, наверное. Камеры во дворе, в квартире….

А сейчас?

Если объявлена тревога и машина отслежена, нас плотно ведут.

Твой друг Фёдор сказал, что за тобой сейчас не следят. Это правда?

А откуда… Ох. Не бейте больше, пожал.. Ох. Я не знаю! Если Федя не соврал, значит правда! Значит за вами сейчас тоже могут не следить. Информация, которая собирается автоматически, обрабатывается медленно, многое уходит в отвал.

Хорошо. Ты обо всём сказал? Ничего не забыл?

Алексей понял, что главная здесь — она. Бородач хоть и выглядел грозно, но именно от смуглой миниатюрной красотки исходила необъяснимая жуть. Это сквозило в её манере говорить, в скупых движениях, в злых глазах, старающихся зацепиться за его взгляд, будто она умеет читать мысли.

Удар. В этот раз она сама пнула его туфлей на каблуке. Каблук больно впился в ребро.

Долго молчишь. Говори!

Я… Я не знаю…

Врежь ему, — скомандовала она напарнику, — ещё. И каждый раз, когда он скажет «не знаю», бей.

Не надо!

 

Когда они только начинали работать на Контору, сотрудников отправили проходить спецкурсы. В том числе и курс по поведению на допросах. Все ждали, что их будут учить сопротивляться пыткам и заметно волновались перед занятием. Однако вопреки ожиданиям, в аудиторию вошёл не монстр с раскалёнными щипцами, а невысокий лысоватый мужчина неопределённых лет. Он был одет в мятые джинсы и джемпер с V-образным вырезом. Под свитером округлилась небольшая «трудовая мозоль». Мужчина представился планировщиком специальных операций и посоветовал говорить на допросах правду.

Видите ли, — сказал он изумлённой и даже немного разочарованной аудитории, — мы часто сталкиваемся с похищениями. И к моменту, когда находим пропажу, вид у ребят сильно на любителя. Иногда вытаскиваем инвалида, иногда труп. А если труп, мы даже не знаем, что он успел сказать, и сделать уже ничего нельзя. Не будьте мёртвыми героями, отвечайте на все вопросы. Потому что из вас всё равно выжмут информацию. Болтливого пассажира убивать не спешат, так что у нас будет больше времени вас найти.

Аудитория растерянно загудела, отчего лектор грустно улыбнулся.

Вас будут ломать профи. Будете врать — поймут. Будете молчат — разговорят. И вообще, запомните: пока вы живы, всё можно исправить. Запоминайте, что болтаете и сохраняйте рассудок.

Затем мужик скривил губы, будто вспомнив о чём-то малоприятном, и добавил:

Вы сами никогда не допрашивали поэтому не знаете этой кухни. Чтобы получить правильные ответы нужно знать правильные вопросы — и точка. Чаще всего правильных вопросов не знают, поэтому спрашивают не то, и не так.

Он многозначительно помолчал, затем закончил:

А вот если вас сломают, сами будете подсказывать, что у вас спросить, только бы закончилось скорее.

 

Вспоминая всё это, Чозин слишком замешкался с ответом и получил сразу от обоих: кулаком под рёбра и каблуком под колено. Каблук оказался больнее, сучка угодила в нерв.

Ну хватит! Хватит! Я скажу, просто я не зна… Ай! Ну я правда… Стойте! Я всё скажу! На некоторых дорогах установлены тепловые сканеры. Мы к ним отношения не имеем, адреса не… не сообщают! Если на сканере засветится машина, где человек лежит на полу, информацию могут отправить в полицию.

Где стоят сканеры?

Нам не дают адреса! Знаю, что их немного — городу не хватает денег. Может вы попались, а может и нет.

Мучители принялись спорить между собой, затем фальшивый курьер — Лёша всё-таки вспомнил его лицо — передал женщине нож. Та разрезала скотч на ногах Лёши, оставив ему руки связанными. Курьер рывком поднял учёного и усадил посередине. Затем крепко саданул в бок, отчего у Чозина перехватило дыхание.

Башкой не крути, не светись. Смотри перед собой. Помни: тебя живым не вытащат. Появятся копы — сразу убьём. А будешь хорошо себя вести, ещё поживёшь. Понял?

Понял.

Алексей старался не раздражать этих людей и послушно уставился в лобовое стекло. Водитель — ещё один араб, худой и дёрганный обладатель тоненьких усов — цепко посматривал на него в зеркало заднего вида. Дорога была знакома Алексею. Это была магистраль, соединяющая деловой центр с окраиной. Они ехали к кольцевой, проехав его родной «спальник» и теперь неслись по старой промзоне, ставшей теперь памятником прошлому технологическому укладу. На останках старых гигантских и никому не нужных заводов прорастали новые, компактные и автоматизированные. Старые постройки в лучшем случае сдавали под склады, в худшем — отдавали на откуп Хроносу, который потихоньку грыз их ветхие кости.

Дело шло к вечеру, но в этой части города было мало машин. Разве что такси сновали туда-сюда. Маленькие сити-кары с автоматическим управлением. Заходишь, проводишь кредиткой по терминалу, вмонтированному в дверную ручку, и едешь. Это настолько удобно, что обычных машин на дороге становилось всё меньше год от года. Вот и сейчас они оказались чуть ли не единственными, кто ехал с живым водителем.

Алексей помнил другие времена, когда автопилоты только входили в моду, и на дорогах хватало обычных таксистов. Однажды они возвращались домой, и водителю, полноватому краснощёкому мужичку, стало плохо. Бедняга чудом успел остановить машину, и открыть дверь. А выйти не смог — стошнило, и он обмяк на руле. Лёша запаниковал, и Лере, работавшей ветеринаром, пришлось командовать. Вдвоём они вытащили побледневшего водителя и положили на землю, подложив под спину спортивную сумку. Лёша вызывал «Скорую», а Лерочка дала нитроглицерин из найденной в машине аптечки. Уже потом она призналась, что боялась, что сердце мужчины остановится, и ей придётся делать искусственное дыхание. А она со второго курса ни разу не практиковалась. Тогда всё обошлось, «Скорая» забрала больного. Он выжил и присылал Лере цветы на день рождения каждый год, пока самой Леры не стало. В общем, история со счастливым концом.

Но Лера всё равно очень переживала и закончила курсы экстренной помощи. После чего всё время носила с собой в сумочке медикаменты, жгут и эластичный бинт.

 

Машина рывком сбавила скорость, выдернув Чозина из воспоминаний. Едущий впереди экипаж такси резко сбавил ход, а их чернявый водитель не смог перестроиться из-за такой же колымаги справа. Араб утопил клаксон и поморгал габаритами. Без толку. Четырёхколёсное железо катило с той же черепашьей скоростью. А потом и вовсе остановилось, да ещё и одновременно с машиной справа. Водитель закричал что-то и попытался сдать назад, но с глухим стуком упёрся в бампер заднего такси. Вырулить на встречку они не успели — встречный экипаж затормозил ровно напротив. За ними подъезжали и останавливались всё новые машины, делая таран бесполезным. Они оказались в западне, окружённые четырёхколёсными роботами. И только сейчас Чозин понял, что во всех этих сити-карах нет не только водителей, но и пассажиров.

 

***

 

Первой в себя пришла женщина. Она скомандовала водителю, и тот нажал кнопку на руле. С тихим жужжанием над ними открылся люк, и усатенький ужом выскользнул наружу. За ним последовала главная, а потом они вместе принялись вытаскивать Алексея. Фальшивый курьер толкал его снизу, женщина тянула сверху. Ничего не получалось: Лёша в последние месяцы располнел и люк был маловат. К тому же затёкшие ноги ещё не отошли и непроизвольно подгибались. Вылезший первым водитель кричал на них, женщина огрызалась, снизу рычал и толкался здоровенный араб.

В сумерках Чозин рассмотрел отблески полицейских мигалок, едущих к затору со стороны центра. Водитель тоже заметил копов, спрыгнул с крыши и отскочил к замершим такси. У него оказался очень неприятный голос, громкий и визгливый. Женщина, тянувшая Чозина одной рукой, нервно говорила с кем-то по телефону. Модель гаджета показалась Лёше незнакомой, вероятно хакерская поделка с чёрного рынка, не оставляющая следов в системе. Бородач снизу ругался и проталкивал Чозина наружу. От обилия звуков и толчков учёного мутило, он не хотел двигаться, не хотел жить. Хотелось свернуться калачиком и позволить сумасшедшему миру омывать его тело, качая на волнах суеты. И чёрт бы с вами всеми, подумал он…

В этот момент истеричный усач достал пистолет и навёл на Алексея. Два чёрных глаза и тёмный провал дула чуть пониже напомнили боулинг, куда Лера затащила его на одну из годовщин. Счастливый шар номер восемь, принёсший за вечер целых три страйка…

Такси, между которыми стоял стрелок, слегка разъехались, будто челюсти гигантского крокодила. Затем задний электрокар резво прыгнул вперёд, вминая террориста в переднее авто. Тот выронил пистолет и закричал, но уже не так злобно как раньше. Этот крик был особым, жалобным и тоскливым.

Лёшу наконец выпихнули из люка, и он съехал вниз по лобовому стеклу, приложившись головой об асфальт. В глазах потемнело, но боль странным образом помогла, отодвинув апатию на задворки сознания. Курьер рывком поднял Лёшу на ноги и потащил прочь от затора, женщина опять нацепила ему на голову мешок. Чозин успел рассмотреть в её руке пистолет. Оказавшись в темноте, он слышал, как запричитал зажатый автомобилями водитель. Затем над ухом бахнуло, и Алексея потащили под локти. Водитель больше не кричал.

 

Несколько минут они бежали по дороге, затем вдалеке послышались сухие хлопки. И тут же, прямо над ухом, огрызнулись пистолеты. Вокруг царил сумбур, Лёша ничего не видел и ничего не понимал. В какой-то момент его сильно потянули за локоть вниз, он чудом устоял на ногах, затем снова потащили вперёд. Бах-бах-бах! Резкий запах пороховых газов просачивался даже сквозь мешковину.

Наконец, возле них затормозила большая машина, и Лёшу забросили в грузовое отделение. Похитители забрались следом, и они поехали. Чозина усадили на что-то похожее на стул, пристегнули руки с подлокотникам и только тогда сорвали душный мешок. Чозин проморгался, привыкая к тусклому свету в грузовом отсеке. Он оказался внутри фургона с обоими похитителями. За рулём, видимо, был их сообщник, которому звонили из затора.

Костюм женщины помялся и украсился бурыми потёками на рукаве, но в остальном она выглядела невредимой. А вот бородач был плох: мужчина привалился к стене фургона и тяжело дышал. Смуглая кожа стала землисто-серой. На груди расплылось огромное бурое пятно. Кровавые пузыри вздувались на губах при каждом выдохе. Лёша не чувствовал злорадства — лишь страх. Он не хотел оставаться наедине с женщиной. Как вообще вышло так, что она командует мужиками, разве это в их традициях?

Что-то ещё привлекло его внимание. Слева у ног лежало что-то похожее на мешок. Скосив глаза, он понял, что это труп. Ему понадобилось не менее минуты, чтобы узн